Сын

- Что это за ребенок, как он умер и каковы родственные связи?
Он держал трубку между ними, чтобы Кари тоже могла слышать ответ.
– Мы не знаем ни кто этот ребенок, ни кто его мать. Все, что нам известно, – это что мать умерла или была убита передозировкой наркотиков в центре Осло. В регистре она значится как «неизвестная».
– Мы знаем это дело, – сказал Симон и беззвучно выругался. – Азиатка, предположительно вьетнамка. Возможно, жертва торговли людьми.
– Это ваша епархия, Кефас. Ребенок, или зародыш, погиб в результате смерти матери.
– Понимаю. А кто отец?
– Красная зубная щетка.
– К… красная?
– Да.

Transportation was about six hours away and Sergeant Ortiz decided to make contact with the Tuvans. We didn’t have the Kazakhs with us but Ortiz speaks a bit of Russian. I think they recognized our guns, or maybe it was the sergeant’s accent, but after a couple minutes, they put down their AKs. We could make out one word in what they were saying: Americanyetz! Americanyetz! I don’t know what they think of Americans in Tuva, but they sure seemed happy we weren’t Russians.

One of the Tuvans went back to the village to get some help. He came back with a dozen more men. With the eleven men in our squad, that meant about forty able bodies. They helped us dig out the artifact and wrap some ropes around it. It took about an hour. Then we sat down with them and waited for the truck. That’s when the Russian army showed up, sort of. It was a small truck with two men in it. If I had to guess, I’d say they were in on the marijuana trade and were coming to get a cut or something. Anyway, we hid behind the artifact as fast as we could. The Russians got out of the truck and started yelling. One of the Tuvans approached them smiling, then drew a pistol and shot both of them in the head point-blank.

– Почему? Ты сказал ей, что любишь?

– Нет. А надо было?

– Все время, несколько раз в день. Думай об этом, как о кислороде, он не перестает быть вкусным. Я люблю тебя, я люблю тебя. Попробуй, и ты поймешь, что я имею в виду.

Какое-то время на заднем сиденье было тихо. Потом послышалось покашливание.

– А как… как можно узнать, что человек тебя любит, Пелле?

– Ты просто знаешь. Сумма всех мелочей, которые трудно определить. Любовь окутывает тебя, как облако пара, понимаешь ли. Ты не видишь капель, но тебе становится тепло. И влажно. И чисто. – Пелле рассмеялся, смущенный и одновременно гордый своими словами.

– И ты по-прежнему купаешься в ее любви, как в облаке, и каждый день говоришь ей, что любишь?

У Пелле создалось ощущение, что все эти вопросы не спонтанные, что парень обдумывал их, прежде чем задать Пелле, что дело было в их с женой фотографии. Наверное, он заметил ее в те два раза, когда ездил на его такси.

– Да, – сказал Пелле и почувствовал, что у него что-то появилось в горле, комок или что-то подобное.

Он громко кашлянул и включил радио.

– Я знаю, что я в беде, – сказал парень. – Я могу уйти прямо сейчас, если хочешь.

Прощение. Надежда. Чистый лист. Новый шанс. Большинство все портили, продолжая совершать одни и те же идиотские ошибки всю жизнь, всегда находя предлог все испортить. Они сами не знали того, что проиграли, еще не начав, – ну, во всяком случае, делали вид, что не знают. Потому что не хотели знать. Но Ровер хотел. В эту ловушку он не попадется. Теперь он стал сильнее. Умнее. Но понятно, что, если хочешь жить с поднятой головой, всегда существует риск упасть.