Сердце пармы

Чтобы нас одолеть, [вам] придется вырубить всю парму. А зачем вашему хакану мертвая пустыня вместо цветущей земли?

Родину не надо искать или выбирать. Она найдется сама, когда ты будешь готов принять ее.

— Почему на своей земле мы должны откупаться от чужеземцев?

Он был счастлив, может быть, впервые за все годы, но счастье не возносило, не пьянило. Оно оказалось совсем не таким, как в мечтах: оно было тихим, неподвижным, остывшим, как осенняя река, как угасший костёр, как слюдяное солнце. и всё-таки это было счастье.

Иона никогда не задумывался над тем, что такое вера, что такое бог, каков путь человека к вере и к богу — иначе бы он и не стал епископом, не строил бы монастырей, не крестил бы язычников-пермяков. В жизни Иона стремился только к одному: к благочинию.

Сила отягощает, бери ношу по себе

Он как будто расстался с потребностями, тяготившими его

Коли нет в тебе тяги к тайнам человеческим самодревним, так и сиди тогда на острове посередь болота. Вари нам кашу.

Князя Ваську похоронили рядом с Иоанно-Богословским собором, в монастыре, высоко над Колвой. Срубили огромный крест с кровлею. Васька так и не пришел в сознание, умер где-то там, по пояс в водах тумана, в схватке с неведомым чудищем. Но перед смертью Васька вдруг тихо-тихо запел песенку из сказки. Песенка-плач, песенка-мольба, вечный безнадежный призыв о помощи. Лиса украла Петушка, бегом уносит его, а Петушок поет из-под лисьей лапы, зовет своего дружка:

- Когда же эта земля и нашей станет? Храмы и города на ней строим, крестим ее, живем здесь уже столько лет - когда же эта земля и нашей станет?

• Когда на три сажени вглубь кровью своей ее напоим.

  ... Мы же, люди, без крови ничего не умеем...

Князь Ермолай думал, что в эту ночь долго не уснет, но уснул быстро и как-то ошеломительно, словно шел в сумерках, споткнулся и упал в пустую могилу.

Велик век, но не бесконечен

Хозяин не тот, кто с державой, а тот, кто с поживой.

Великая парма морем-океаном разлилась перед московитом до окоема. Князь видел ее — и не видел. Он о ней и не думал. Он ее не боялся, не уважал, не замечал. Парма была для него просто очень большим лесом. Если бы он мог думать иначе, он и не оказался бы у Чердыни во главе московитских полков.