Там, где цветёт полынь

Наука смирения оказалась единственно необходимой. И Уля смирилась. Потому ей не было особо жаль брошенного после третьего курса института. И уютной жизни в центре столицы, и оладий, и рассеянных поцелуев мамы на пороге дома – ничего. Так она твердила каждое утро, натыкаясь на самокат в углу.

Можно долго врать миру о собственной непробиваемости, но соврать самой себе об этом не выйдет. Боль рано или поздно станет невыносимой, и ты взвоешь, как заяц, попавший в медвежий капкан.

Но вера заложена в природе человека. Пока ты жив, тебе нужно хоть во что-то верить. В высшие сили и божий перст, в людей,  материнскую любовь, в защиту государства и накопительный счёт в банке. Лишь бы знать, что в беде ты не окажишься один.

Уля чувствовала его запах – горький, живой, табачный, полынный, понимая вдруг, что любовь, наверное, может быть и такой. Пиром во время чумы. Минутой сна перед звонком будильника. Глотком воздуха за секунду до падения в омут. Гулким ударом умирающего сердца. Первым снегом, готовым сорваться с тяжелых небес. И эта любовь ничем не хуже прочих.

Он врал. Понимая прекрасно, что Ульяна видит его ложь насквозь. Но если жизнь из раза в раз сдает тебе дерьмовые карты, учишься держать хорошую мину при самой плохой игре. И эта его бравада делала Уле больнее всего.

Вечно ты так... Слишком много думаешь, сидя на месте. А иногда нужно просто идти дальше. Особенно если твой поезд остановился на конечной.

Не бойся. Не беги. Ты уже проиграла. Сдайся полыни. Вдыхай.

Я открыл глаза. Зинаида смотрела на меня. В ее живых глазах стояли слезы. – Кто ты? – Полынница, как и ты. Убийца, как и ты. Обманутая, как и ты. Обреченная, как и ты. Принесшая три подарочка, попросившая старика стать пусть не равной ему, но близкой. Обрекшая себя на бездушное тело, холодные руки, стеклянные глаза. Кажется, я прогадала с желанием.