Цитаты из книги The Citadel

Я думаю...я всегда твержу себе: ничего не считать аксиомой.

Он теперь стал таким вспыльчивым - признак того, что в нем происходила душевная борьба.

Бюрократизм душит всякое проявление личности.

Никогда никому в жизни не позволять себя дурачить и надувать.

Липкая сентиментальность.

она улыбалась, кивала, нарезала детям хлеб, наливала чай, пила сама и кормила ребенка - все с той же рассеянной кротостью. Казалось годы шума, грязи, унылых будней и необузданность Кона в конце концов привели ее в состояние блаженного безумия, в котором она замкнулась, от всего отрешенная, неуязвимая

Последнее снятое молоко, которое на сотнях новозеландских ферм выливали в сточную яму или скармливали свиньям, теперь продавалось во всех городах мира в красивых жестянках с пестрыми наклейками, под названиями «Кремоген», «Кремакс» и «Кремфэт», втрое дороже чистого и свежего молока.

Я не одобряю этих дорогостоящих аппаратов. Раньше чем они начнут давать доход, они должны еще окупить свою стоимость. Кроме того, они скоро выходят из моды, теряют свою популярность. Нет, если правду говорить, ничего нет лучше доброго старого средства – подкожных впрыскиваний.

Он не бесновался, не сыпал крепкими выражениями, довольствуясь тем, что казенным пером портил казенный стол, старательно выцарапывая на нем узоры

– А чем вы здесь занимаетесь? – Одному Богу известно и Билли Пуговичнику, то есть Дьюэру. Часть рабочего дня я сижу и размышляю. Но больше всего просто сижу. Иногда мне присылают куски разложившихся шахтеров и запрашивают о причинах взрыва.

У Менсона была бурная натура, склонная к исключительной напряженности переживаний. 

"Когда первые морозы крепко сковали землю, он ощутил в крови инстинктивную радость".

"Она поставила себя в центре своего мирка, чрезвычайно заботилась о своем все еще красивом и белом теле, интересовалась всеми видами ухода и лечения, какие, по ее мнению, могли ей быть полезны. Она желала непременно иметь все самое лучшее. Она была умеренна в пище, но ела только самое изысканное и дорогое".

Когда она ушла, Эндрю не стал бесноваться, как бесновался бы раньше, негодовать на то, что ему приходится проституировать свою профессию, унизившись до такого мелочного, ничтожного дела.

... я хочу только выдвинуться. И деньги для меня — просто средство достигнуть цели. У нас судят о человеке по тому, что у него есть. Если он нищий, им помыкают. Ну, а с меня этого хватит. В будущем я желаю сам командовать другими. Теперь понимаешь? Больше не смей говорить мне эти проклятые глупости!

— Ну, хорошо, не буду, — плакала Кристин. — Но поверь мне — когда-нибудь ты сам пожалеешь...

«Чепуха какая-то, — злился он про себя, — сплошная, никому не нужная чепуха... Что воображает о себе этот старый бобер? Посмотрел бы я, как он, скажем, сделал бы трахеотомию в какой-нибудь грязной кухне на Сифен-роу. Немного бы ему там помог его Пушкин!»

Мне ничего не надо, только бы мы были вместе. Мне не нужно, чтобы ты ухаживал за мной. Все, чего я прошу, – это чтобы ты не ухаживал за другими.

Ради всего святого, милый, не продавай себя!

Слезы – хороший предохранительный клапан...

Он начал сомневаться в себе, спрашивать себя, может ли действительно врач в такой глуши быть чем-нибудь иным, кроме мелкого, заурядного ремесленника. А потом, когда он совсем уже пал духом, произошел случай, который снова заставил взлететь вверх ртуть в термометре его упований.