Чур, мой дым!

Ведь Петербург не таков, нет, - взволнованно сказал седой незнакомец. - Наш город строили по-европейски, а все-таки вышел он российским. Смотрите, сколько в нем скромности и поэзии. А сколько неба над ним. Он лежит на земле с распахнутой душой. Он любит людей, и люди любят его. От каждого его камня веет не холодом, не равнодушием - воспоминаниями.

В ту весну я впервые по-настоящему почувствовал красоту парка. На моих глазах черные тоскливые ветви вдруг озарялись нежным светом распустившихся почек. От порыва ветра разбегался по всему лесу трепет голубого, желтого и ярко-зеленого огня.

 «Оказывается, не я к ним приехал за помощью. И не ишачить они меня берут. А просят помочь дожить свой век».

— Дайте-ка корзинку, — сказал я дяде, — вам тяжело!

Я взял из его рук громоздкую корзину, и мне хотелось, чтобы она была тяжелее, чтобы нести ее пришлось долго-долго и чтобы дядя и тетя обрадовались, увидев надежную силу моих мускулов.

И вдруг из глубины моего сердца пришел ответ. Неожиданный, ясный, согревающий. Я вдруг понял, что больше никогда не заберусь в чужой карман, не стану вором и не буду убегать от взрослых. Я пойду к ним, они мне сами помогут во всем.

Лица их были сосредоточенны, как в минуты, когда квадратные раструбы репродукторов разносили по станции медленный голос диктора или песню «Пусть ярость благородная вскипает, как волна. Идет война народная, священная война…»

Я любил эту песню. Когда слушал ее, мне хотелось горевать и радоваться одновременно.