Донья Перфекта

С тех пор как я приехал сюда, меня не перестает поражать их горькая ирония! Бесплодная местность с ее печальным и мрачным пейзажем называется здесь Радужной долиной. Несколько жалких глиняных лачуг, разбросанных по пустынной равнине, всем своим видом вопиющих о нищете, имеют наглость называться Богатой деревней, а пыльный, каменистый овраг, где даже чертополох не находит себе влаги, не что иное, как Долина цветов. А это и есть Холм лилий? Но где же лилии, приятель? Я вижу только камни и поблекшую траву. Лучше бы его назвали Холмом отчаяния, это было бы вернее. Кроме Вильяорренды, которую назвали звали так вполне по заслугам, здесь все – сплошная насмешка. Красивые слова и неприглядная действительность. В этой стране разве только слепые могут быть счастливы – она для слуха рай, а для глаз – ад.
 

Материнское чувство, несмотря на то что оно свято и благородно, — это единственное чувство, которое допускает преувеличение, единственное чувство, которое не опошляется даже тогда, когда граничит с безумием. Но как это ни странно, в жизни часто случается, что это преувеличенное материнское чувство, если ему не сопутствует совершенная чистота сердца и идеальная честность, уклоняется в сторону и превращается в достойную сожаления манию, которая, как и любая другая страсть, вышедшая из берегов, может привести к большим ошибкам и бедствиям.

Когда было написано это письмо, Росарио только что исполнилось два года, а Пепе в одной из школ Севильи чертил линии на бумаге, пытаясь доказать, что «сумма внутренних углов многоугольника равна двум прямым, умноженным на число сторон многоугольника минус два». Эти прескучные общеизвестные истины чрезвычайно занимали его. Шли годы. Мальчик рос и по-прежнему чертил линии. Наконец, он провел линию от Таррагоны до Монтбланта, и его первой серьезной игрушкой стал стодвадцатиметровый мост через реку Франколи.

Сколько бы вы ни важничали, вы навсегда останетесь сыном дядюшки Темного, пономаря из Сан-Бернардо, а я — дочерью Ильдефонсо Темного, вашего родного брата, торговца горшками; и мой сын останется внуком Темного… Так что у нас целый ворох темноты, и мы никогда не выйдем из мрака. У нас никогда не будет клочка собственной земли, о котором мы могли бы сказать: «Это мое», — мы никогда не острижем собственной овцы, не выдоим собственной козы; я никогда не опущу по локоть руки в мешки с пшеницей, обмолоченной и провеянной на нашем гумне. И все это из-за вашего малодушия, вашей глупости, из-за того, что вы, дядюшка, — тряпка…

Вы, сеньора, хорошо знаете, кто я такой, и я тоже знаю, что я вас должен за все благодарить — и за рубашку, которая на мне надета, и за хлеб, который я ем, и за первую горошину, которую я стал сосать, когда меня от груди отняли, и за гроб, в котором схоронили моего отца, когда он помер, и за врача, и за лекарство, которым вы лечили меня, когда я хворал; вы, сеньора, хорошо знаете, что, коли вы мне скажете: «Кабальюко, разбей себе голову», я пойду вон в тот угол и разобью себе башку об стену; вы, сеньора, хорошо знаете, что, коли вы скажете, что сейчас день, я, хотя и вижу, что ночь, порешу, что я ошибся, что сейчас стоит ясный день; вы, сеньора, хорошо знаете, что для меня вы и ваше имущество — выше жизни и что, если я увижу, как на моих глазах вас тронет комар, я ему прощу только потому, что он комар

Может быть, для читателя представит немалый интерес, если мы упомянем, что все, о чем рассказывается здесь, произошло в годы, не очень близкие к нынешнему времени, но и не очень отдаленные от него, и что Орбахоса (название которой происходит от Urbs augusta, хотя некоторые современные эрудиты, исследовав окончание «ахоса», объясняют его тем, что в Орбахосе растут лучшие в мире виды чеснока) находится не слишком далеко, но и не слишком близко от Мадрида, причем нельзя достоверно утверждать, где точно расположен этот славный город — на севере или на юге, на востоке или на западе страны, — вполне возможно, что он находится всюду, куда бы ни обращали свой взор испанцы, чувствуя, как запах чеснока щекочет им ноздри.

— Так вот, сеньор дон Хосе! — воскликнул каноник, смеясь и торжествуя. — Статуя, которая с точки зрения вашей философии и вашего пантеизма кажется вам столь смехотворной, — это наша богоматерь-заступница, покровительница Орбахосы. Жители города настолько почитают ее, что готовы растерзать каждого, кто посмеет сказать о ней хоть одно дурное слово. История и летопись, сеньор мой, свидетельствуют о тех чудесах, которые она совершила, да и по сей день мы постоянно убеждаемся в ее покровительстве. Кроме того, не мешало бы вам знать, что ваша уважаемая тетя, сеньора донья Перфекта, — прислужница при святой деве и что одеяние, столь смешное на ваш взгляд, да… да… одеяние, показавшееся столь смешным вашему неблагочестивому взору, сделано в этом доме, а панталоны младенца Иисуса — произведение искусных рук вашей кузины Росарито, благочестивой девушки с чистым сердцем, которая сейчас слушает вас…