Мистик-Ривер

Пусть ты был отравлен, но ведь яд не такая уж и беда, если знаешь, как жить с ним

Это только в кино люди так тоскуют по мёртвым, что жизнь их замирает, они сломлены. В действительности же смерть - дело житейское, преходящее для всех, кроме того, кого она настигла.

И все-таки они любили друг друга. Любили по-своему и пытались сохранить любовь — Шон тем, что вылезал из своей скорлупы, а Лорен тем, что пыталась влезть в нее.

Ты задумывался когда-нибудь над тем, как самое маловажное решение способно в корне изменить всю твою жизнь?

«Подходите поближе, - так и хотелось ему обратиться к людям, - у меня есть тайна. Подходите же, подставляйте уши и я шепотом скажу вам вот что: Я кого-то убил.»

[Он] не понимал женщин. Но не так, как не понимают женщин бармены или комедийные актеры, а так, как бедняки не понимают экономику.

— Потому что тайны — это яд, — сказал он вслух, сидя в кухне, где в последний раз держал в объятиях жену. — Тайны — они как стены.

...злость - это эмоция, а эмоции надо прятать...

Она чувствует, как он одинок, но уверена, что ее муж хороший человек. Не без изъянов, конечно, но хороший. И она любит его, а если она любит его, то он хороший...

Но часто наиболее пострадавшими бывают не сами жертвы — они ведь в конечном счете мертвы и находятся как бы по ту сторону боли. Больше всех страдают те, кто любит их и кто их пережил.

В реальной жизни красота - это что-то вроде забора, за который вас не допускают.

Шон подумал, что доведись ему прямо сейчас помереть, больше всего он тосковал бы по краскам, которые наполняют этот мир, удивляя своим разнообразием и великолепием; пусть при этом они навевают на вас легкую печаль, печаль едва заметную, вызванную тем, что все это буйство красок совершенно не связано с вашим присутствием в этом мире.

Тогда он не понимал, что будущее может быть таким скоротечным. Как быстро оно проходит, не оставляя тебе ничего, кроме безрадостного настоящего, в котором уже нечему удивляться и не на что надеяться; в котором нет ничего, кроме дней, цепляющихся друг за друга, а они настолько бедны событиями, что вот уже год кончился, а на настенном перекидном календаре в кухне все еще март.

Она была пылкой, разговорчивой, любила нанизывать слова, строить из них головокружительные башни, чтобы потом карабкаться вверх, к смыслу и сути, оставляя Шона где-нибудь на третьем этаже.

У старика сперли автомобиль, а мать стала развешивать выстиранное белье в доме, потому что во дворе постоянно пропадало с веревки то одно, то другое, и кража — совсем не то же самое, что потеря. Кража — и ты это точно знаешь — уже навсегда.

– Полагаю, это совершенно очевидно, – ответила Вэл, опуская глаза.
– Временами я немного туповата, – сказала Ханна. – Объясните мне по буквам.

– Двух вещей ты не должен никому прощать – плевка и пощечины. И то и другое хуже, чем пинок или зуботычина, и того, кто это сделал, надо постараться убить, если удастся.

По его наблюдениям, каждый человек в то или иное время может вести себя как ребенок.