Лжец на кушетке

"Вы хотите узнать, что случилось с моей любовью к Ширли? Как-никак, мы были отличными друзьями и любовниками с шестого курса. Итак, как и когда все это исчезло?"
Маршал попытался ответить на поставленные им самим вопросы: «Наши отношения начали портиться несколько лет назад. Кажется, когда наши дети вошли в подростковый возраст, Ширли потеряла покой. Обычное явление. Снова и снова она говорила, что не смогла самореализоваться, что меня полностью поглотила работа. Я думал, что проблемы будут решены, если она выучится на терапевта и мы с ней будем практиковать вместе. Но мой план дал обратный эффект. После аспирантуры она начала критиковать психоанализ. Она избрала для себя как раз те подходы, которые вызывают наибольшее мое неодобрение: еретические альтернативные духовно ориентированные методы, в частности ориентированные на восточные медитативные техники. Уверен, что она сделала это специально».
Маршал нехотя выжал из себя еще несколько: «Почему Ширли никогда не пыталась узнать от меня тонкости психоаналитической терапии. Почему она сознательно игнорирует меня, противоречит мне? До Тассайары всего три часа езды. Я мог бы поехать к ней, рассказать ей о своих чувствах, попросить ее обсудить со мной ее выбор терапевтических подходов».
«Вы правы, но я говорю не об этом, — сказала Кэрол. — Эти вопросы касаются ее. А что вы можете сказать о себе?»
Маршал кивнул, словно показывая Кэрол, что она на правильном пути.
«Почему я так мало говорил с ней о том, что ее интересует? Почему я приложил так мало усилий — почему я вообще не старался понять ее?»
«Иначе говоря, — предположила Кэрол, — почему вы старались понять не ее, а ваших пациентов?»
Маршал опять кивнул: «Можно сказать и так».
«Можно?» — переспросила Кэрол.
«Да, вы действительно правы», — согласился Маршал.
«Какие еще вопросы вы задали бы пациенту в такой ситуации?»
«Я бы расспросил его о сексуальной сфере. Я бы поинтересовался, что произошло с его сексуальным «я». И с сексуальным Я его жены. Я бы спросил, хочет ли он вечно терпеть эту не приносящую удовлетворения ситуацию. Если нет, почему он не обратился к семейному психотерапевту? Хочет ли он развестись? Или же дело лишь в гордости и высокомерии — может, он просто ждет, когда его жена будет пресмыкаться, унижаться перед ним?»
«Отличная работа, Маршал. Попробуем найти ответы?»
Посыпались ответы. Маршал сказал, что испытывает к жене приблизительно такие же чувства, как и к Эрнесту. Оба причинили ему боль отрицанием его профессиональной идеологии. Несомненно, он чувствовал себя оскорбленным и нелюбимым. Он также не сомневался, что хочет, чтобы его успокоили, мечтает о потоке извинений и признании ошибок.
Сказав это, Маршал покачал головой и поспешно добавил: «Это говорит мое сердце и раненое честолюбие. Ум говорит другое».
«Что же он говорит?»
«Он говорит, что я не должен расценивать стремление ученика к независимости как личное оскорбление. Ширли свободна развивать свои собственные интересы. Равно как и Эрнест».
«И вы не должны их контролировать?» — спросила Кэрол.
«И это тоже. Помню, мой аналитик говорил мне, что я иду по жизни, словно играю в футбол. Безжалостные атаки, блокировки, движение вперед, навязывание оппоненту своей воли. Наверное, именно таким видела меня и Ширли. Но она не просто отвергала психоанализ как школу. Это было бы тяжело, но я бы смог смириться с этим. С чем я не смог смириться, так это с тем, что она выбрала самую еретическую ветвь психотерапии, самый легкомысленный, самый дурацкий подход. Я не сомневаюсь, что она преднамеренно и открыто издевается надо мной».
«То есть вы решили, что она издевается над нами из-за того, что она выбрала другой подход. А вы, соответственно, издеваетесь над ней ей в отместку».
«Это не ответные меры с моей стороны, а самостоятельные. Вы можете представить себе, как можно лечить пациентов с помощью цветочных композиций? Большей нелепости нельзя и придумать! Скажите честно, Кэрол, — это нелепо или нет?»
«Не думаю, что могу ответить на ваш вопрос, Эрнест. Я не слишком хорошо в этом разбираюсь, но мой друг — страстный поклонник икебаны. Он долгие годы изучал это искусство и говорит, что это принесло ему огромную пользу».
«Что вы имеете в виду — принесло огромную пользу?»
«Он уже много лет работает с терапевтами, в том числе с психоаналитиками, но говорит, что икебана помогла ему не меньше».
«Но вы так и не сказали мне, каким образом это помогает».
«Он говорил мне, что икебана спасает от тревожности — это оплот спокойствия. Дисциплина помогает ему сосредоточиться, дарит ощущение гармонии и равновесия.
Дайте-ка вспомнить... что он еще говорил? Ах да, икебана вдохновляет его, стимулирует креативность и дает выход эстетическому чувству. Вы поторопились с выводами, Маршал. Не забывайте, это древнее искусство, существующее несколько веков, у него десятки тысяч апологетов. Вы знали об этом?»
«Но терапия икебаной? Боже правый!»
«Я слышала об использовании в терапии поэзии, музыки, танца, искусства, медитации, массажа. Вы же сами говорили, что уход за бонсаем спасал ваш рассудок в эти тяжелые дни. Неужели вы не можете предположить, что построенная на искусстве икебаны терапия сможет оказаться эффективной в определенных случаях?»
«Думаю, именно это Ширли и пытается доказать в своей диссертации».
«Успешно?»
Маршал покачал головой и ничего не сказал.
«Могу предположить, это значит, что вы никогда не спрашивали ее об этом?»
Маршал едва заметно кивнул. Он снял очки и отвел глаза — он всегда так делал, когда ему было стыдно.
«Итак, вам кажется, что Ширли издевается над вами, а она чувствует...» Кэрол жестом предложила Маршалу закончить ее фразу.
Молчание было ей ответом.
«Она чувствует...?» — повторила Кэрол, приложив ладонь к уху.
«Что я не ценю ее. Считаю ее несостоятельной», — едва слышно ответил Маршал.
Вновь воцарилось молчание. Наконец, Маршал произнес: «Хорошо, Кэрол. Я признаю свою ошибку. Я все понял. Мне многое нужно сказать ей. И что же мне теперь делать?»
«Мне кажется, вы знаете ответ на свой вопрос. Вопрос перестает быть вопросом, если ты знаешь ответ. Мне кажется, что все предельно ясно».
«Ясно? Ясно? Может быть, вам и ясно. Что вы имеете в виду? Скажите. Мне нужна ваша помощь».
Кэрол молчала.
«Скажите, что я должен делать?» — повторил Маршал.
«А что бы вы сказали пациенту, который притворяется, что не знает, как ему поступить?»
«Черт бы вас побрал, Кэрол, перестаньте строить из себя психоаналитика и скажите мне, что я должен делать!»
«Как бы вы отреагировали на такое заявление?»
«Черт побери, — простонал Маршал, обхватив голову руками и покачиваясь взад-вперед. — Я создал монстра. Жалость. Жалость. Кэрол, вам знакомо слово «жалость»?»
Кэрол, как и советовал Эрнест, твердо стояла на своем: «Вы снова сопротивляетесь. Время — деньги. Давайте же, Маршал! Что бы вы сказали такому пациенту?»
«Я бы сделал то же, что и всегда: я бы проинтерпретировал его поведение. Я бы сказал ему, что потребность в подчинении, преклонение перед авторитетом настолько сильны, что он отказывается прислушаться к своему разуму».
«Итак, вы знаете, что должны делать».

По реакции Маршала она поняла, что он не говорил Ширли о Нью-Йоркской части мошенничества. И о том, насколько велико было его горе. И о том, что он нуждается в помощи.
Маршал объяснил, что не говорил об этом Ширли потому, что не хотел прерывать ее месячную медитацию в Тассайаре. Кэрол понимала, что это рационализация: действия Маршала были мотивированы не тактичностью, а безразличием и чувством стыда. Маршал признавал, что мысль поделиться с Ширли даже не приходила ему в голову, что он был поглощен своим внутренним состоянием, что они с Ширли жили сейчас в разных мирах.

«Нет, Эрнест, все упирается в одно и то же. Есть лишь два варианта: я могу остаться с Уйэном или бросить его. Так?»
«Нет, совсем не так. Вы делаете множество опущений, которые вовсе не обязательно соответствуют истине. Например, предположение о том, что вы с Уэйном всегда будете презирать друг друга. Вы забываете о том, что люди могут меняться. Конфронтация со смертью — сильный катализатор перемен — в нем и, возможно, в вас тоже. Вам может помочь семейная терапия — вы говорили, что не пробовали этот метод. Может, вы или он еще сможете снова открыть для себя давно утерянную любовь. В конце концов, вы прожили вместе девять лет, вырастили ребенка. Что бы вы чувствовали, если бы расстались с ним или если бы он умер, а вы поняли, что должны были приложить больше усилий, чтобы наладить супружеские отношения? Уверен, что вам было бы намного спокойнее, если бы вы знали, что сделали все, что в ваших силах.
Можно посмотреть на проблему и с другой стороны, -продолжал Эрнест. — Можно поставить под сомнение вашу базовую предпосылку о том, что быть с ним до последнего его вздоха — правильный выбор. Так ли это? Я не уверен».
«Это лучше, чем оставить его умирать в одиночестве».
«Да? Разве Уэйн будет лучше себя чувствовать, если ему придется умирать в обществе человека, который презирает его? А еще можно вспомнить о том, что развестись с ним не значит бросить его на произвол судьбы. Разве нельзя представить себе ситуацию, в которой у вас будет своя жизнь, может быть даже с другим мужчиной, но при всем этом вы не оставите Уэйна? Скорее всего вы сможете даже лучше ухаживать за ним, когда перестанете злиться на него за то, что он стал частью западни. Видите, вариантов множество».

- И вы отказались ото всех этих возможностей ради того, чтобы жить с Уэйном. Неудачная сделка — неудивительно, что вы стараетесь не думать об этом... видите, как вам больно думать об этом? Думаю, именно поэтому вы остались с Уэйном. Иначе вам пришлось бы посмотреть в глаза реальности. Вы бы не смогли и дальше отрицать, что отказались от всего этого, похоронили свое будущее фактически зазря.
Кэрол не смогла сдержать дрожь. Интерпретация Эрнеста была верной. Слушай, ты, а ну-ка, руки прочь от моей жизни! Кто тебя просил влезать в нее?
-Возможно, вы правы. Но все кончилось; зачем ворошить прошлое? Я как раз об этом и говорила. Что прошло, то прошло.

• Вы уверены, Каролин? Мне так не кажется. Я думаю, что проблема не в том, что вы принимали неверные решения в прошлом, а в том, что и в настоящем делаете неверный выбор. В вашем сегодняшнем настоящем.

В работе с большинством пациентов Эрнест использо¬вал понятие «сожаление». Пациенты должны были разо¬браться с прошлыми сожалениями и избегать сожалений в будущем. «Ваша задача, — говорил он, — жить так, что¬бы, обернувшись назад через пять лет, вы бы ни о чем не жалели».
Случалось, эта стратегия «антиципирующего сожале¬ния» терпела неудачу. Но в большинстве случаев она ока¬зывалась действенной. Но ни один пациент не относился к этой методике так серьезно, как Ева, которая полностью посвятила себя, как она говорила, «выжиманию всех соков из этой жизни». Узнав свой диагноз, Ева за последующие два года круто изменила свою жизнь: она рассталась с не¬любимым мужем, завела сумасшедшие романы с двоими мужчинами, о которых давно мечтала, побывала на сафари в Кении, закончила два рассказа и объехала страну, навес¬тив троих своих детей и некоторых любимых студентов.