Цитаты из книги Конец Монплезира

Вместо того чтобы оказывать услуги населению, следовало их покупать и оплачивать: тогда коррумпированный избиратель — желающий, собственно, выпить — будет совершенно законно называться агитатором.

С другой же стороны, поскольку она ничего не знала об окружающем, все было сравнительно просто: главное — знать свою дорогу, а от пестрой видимости можно отмахнуться.

Должно быть, механизм сочувствия был у Клумбы устроен иначе, чем у большинства людей: чужая боль, совершенно минуя душу (каковая, хоть и переносилась с места на место этим хорошо уравновешенным, твердо ступающим телом, была, надо полагать, довольно маленьким и малоразвитым образованием, затесненным грузной, едва не до размеров конского седла увеличенной печенью), действовала на Клумбу физиологически, то есть сразу попадала из чужого больного органа в ее здоровый.

Клумба как будто боролась с вредной человеческой рухлядью, замыкая ее на себе и пестуя ее зависимость от своей героической персоны — отнюдь не только денежную; эта власть, казалось, приводила пенсионеров к утрате каких-то важных человеческих свойств.

Видимо, уже ничто из времени внешнего не могло служить событием для времени внутреннего: сообщение между ними прекратилось.

Вообще-то ей казалось, что она имеет равные с мужем собственнические права на его пожухлое имущество, и не только потому, что платились за него родительские деньги, а после ее гонорары: просто Климов, уходя, не имеет морального права создавать иллюзию, будто его, предателя, не было вообще.

Все, что Кругалю надлежало произнести, вплоть до “Здравствуйте, дорогие товарищи!”, требовалось написать на бумаге, так что работы было много. Марину, как нового спичрайтера, предупредили, что для кандидата в тексте возникает ряд естественных препятствий, например, перенос. Следовало также избегать более чем двух эпитетов подряд и почему-то слова “реконструкция”, которое кандидат не выговаривал из-за давнего вывиха челюсти.

...что говорить о Нине Александровне, всегда стеснявшейся понимать, как на самом деле устроена жизнь?

Дело в том, что неподвижность, навсегда занявшая дальний сумрачный угол квартиры, была на самом деле действеннее и активнее, чем вся другая ходячая и говорящая семейная жизнь.