Последняя ступень

Мы — волки,
И нас
По сравненью с собаками
Мало.
Под грохот двустволки
Год от году нас
Убывало.

Мы, как на расстреле,
На землю ложились без стона.
Но мы уцелели,
Хотя и живем вне закона.

Мы — волки, нас мало,
Нас можно сказать — единицы.
Мы те же собаки,
Но мы не хотели смириться.

Вам блюдо похлебки,
Нам проголодь в поле морозном,
Звериные тропки,
Сугробы в молчании звездном.

Вас в избы пускают
В январские лютые стужи,
А нас окружают
Флажки роковые все туже.

Вы смотрите в щелки,
Мы рыщем в лесу на свободе.
Вы, в сущности,— волки,
Но вы изменили породе.

Вы серыми были,
Вы смелыми были вначале.
Но вас прикормили,
И вы в сторожей измельчали.

И льстить и служить
Вы за хлебную корочку рады,
Но цепь и ошейник
Достойная ваша награда.

Дрожите в подклети,
Когда на охоту мы выйдем.
Всех больше на свете
Мы, волки, собак ненавидим.

Большинство просто не думает ни о чем серьезном. Выгнало из голов все подобные мысли и забор высокий поставило. Смотрит народ, футбол, сериалы и рекламу, млять, а проблемы видит только в «пусть говорят» и «давай поженимся». И опять всплывает вопрос: может быть, так и надо? Ключевая цитата о России из «Последней ступени» для меня вот эта:
«Так не мертва ли она? Не осталась ли нам скорбная доля только оплакивать ее остов по пророчеству русского писателя?
А если теперь и оживить? Есть ли смысл оживлять человека на подопытном операционном столе, если у него вырезано всё самое главное и важное? Оставшиеся органы все перепутаны хирургами-палачами. Не на мучения ли разбудишь его и вернёшь к жизни? Ведь всюду будет болеть, когда начнет он оттаивать от анестезии?..»

В цивилизованных странах Европы на всех углах, даже в табачных киосках, продаются журналы, где на обложках женское лицо ярко обрызгано голубоватой мужской спермой. А внутри журнала даже уже не порнография, а просто гинекология. За пять долларов люди смотрят совокупление, демонстрирующееся на сцене. Порнографический кинематограф перехлестнул все границы. Я сам видел крупным планом, как женщина онанирует бананом, а потом этот банан пожирает. И это с больших экранов, открыто, нагло. Всячески поощряется и рекламируется при помощи средств массовой информации гомосексуализм и лесбийская любовь. Они тоже обыкновенны на всех экранах мира. Наркомания принимает угрожающие размеры, особенно среди молодежи...
Да разве Гитлер потерпел бы на земном шаре хоть одного гомика, хоть одного наркомана, хоть один порнографический фильм? Я помню, как мы с Левкой Гинзбургом зашли в Мюнхене (в ФРГ) в ночной молодежный клуб. Содом и Гоморра.
-- Размывается немецкий народ, размывается народ, этот нам уже не страшен! -- не стесняясь меня и только чуть ли не потирая руки, говорил Левка.
-- А что было бы, если бы такой бедлам и при Гитлере? -- спросил я у него.
-- Хм! Сейчас пришли бы два штурмовика в униформе...

Россия ходила не в лаптях. Россия ходила в сапогах, прочных, смазанных дегтем, а то и хромовых. Россия ходила в теплых валенках, в полушубках, в тулупах, в сюртуках, в косоворотках, в сарафанах, в высоких женских сапожках, в длинных платьях, в картузах, в цилиндрах, во фраках, в крахмальных манишках, в костюмах-тройках, в крылатках (как, например, пролетарский писатель Горький), в лисьих шубах, в собольих шубках, в бобровых шапках и воротниках, в персидских шалях, в голландских кружевах, в ярких ситцах, в сукне, в соломенных шляпках, под яркими зонтиками, в шелку и атласе, в коралловых бусах , в нарядных черкесках, удобных и здоровых для тамошнего климата халатах (если взять Среднюю Азию).

Дубленые женские шубки с опушками, украшенные и вышитые, были обыкновенны в России. Да и вообще странно было бы в России хотеть что-нибудь купить и не купить. Не найти, не достать, по-нашему. В России было все, что было в тогдашнем мире, да сверх того было немало и своего, российского.