Цитаты из книги Персидский мальчик

Прижавшись к нему, я слушал внутренний голос, но пророк, сказавший в Экбатане: «Сохрани это в сердце своём», сейчас молчал. Он не добавил: «Никогда больше». _______________________________________________________________ Глава двадцать восьмая. _______________________________________________________________

Ложась же спать, Александр посетовал: — Этот дождь и льва приведёт в уныние. Если б я только мог уладить бактрийские дела на полгода раньше, мы оказались бы здесь зимой. Нет, он не сказал: «Если бы я подождал полгода», хотя некогда мог. Мне кажется, эти последние годы он чувствовал, как колесница времени понемногу нагоняла его. _______________________________________________________________ Глава двадцать вторая. _______________________________________________________________

Любой художник, даже величайший, любит воскрешать в памяти уже созданные картины. _______________________________________________________________ Глава шестнадцатая. _______________________________________________________________

— В тебе есть гордость — уязвлённая, но не растоптанная. Наверное, именно она превратила твои приятные черты в подлинную красоту. _______________________________________________________________ Глава вторая. _______________________________________________________________ Персонажи: Оромедон о Багоасе.

Вы считаете, наверное, что к тому времени я уже мог бы смириться со своим занятием. Но мальчик тринадцати лет — это всё тот же десятилетний ребёнок, пусть даже проживший ещё три долгих года… _________________________________________________________________ Глава вторая.

Про себя я снова и снова повторял: «Нет, я не стану просить небеса о каком-либо знаке; пусть моя любовь не беспокоит царя, но, если богу угодно, пусть он знает о ней; ибо любовь для него — жизнь, и он никогда не отталкивал ее».

На чьем бы пальце ни находился сейчас перстень, царь был по-прежнему тут. Пердикка вышел.

Не плохой человек, но и не особенно хороший.

После всего, что он пережил, греки шептались, будто судьба его вышла за пределы человеческого жребия, а потому боги прониклись завистью. Одному из таких греков я отвечал: «Говори за себя. Наш царь велик и не ведает зависти; он правит, осиянный светом и славою. Вот почему мы поклоняемся ему через огонь». Нечего удивляться, отчего это у греков завистливые боги, — сей народ и сам исполнен зависти.

Полк Гефестиона всегда будет носить его имя, кто бы им ни командовал. Сам же он вовеки останется любовником Александра, никто и никогда не услышит: «Я люблю тебя больше всех прочих». Но в гробнице не поселится никто, кроме легенды; сам Гефестион станет шипящим синим пламенем, а затем — прахом. Пусть он живет отныне на Олимпе, среди бессмертных, пока мое место здесь.

Как всегда, я схоронил слова «скажи, что любишь меня больше всех на свете» глубоко в своем сердце. Я берег то, чем владел, и не зарился на чужое.

Все бывшие на пиру получали равные почести, разве что по обе руки от Александра сидели македонцы. Он не мог отказать старой, прощенной любовнице — после всех этих слез и поцелуев.

— Аль Скандир, мы дома. — Воистину. Я тоже. Он устремил взгляд к далекой горной цепи, чьи вершины уже покрыли белые шапки первых снегопадов. — То, что я сейчас скажу, услышишь только ты один. Сохрани это в своем сердце. Македония была страною моего отца, эта страна — моя.

Александр ушел от нас; и каждое мгновение, когда он еще был со мною, обретает ценность утерянного сокровища.

С молитвами следует обращаться крайне осторожно. Нельзя быть самонадеянным, говоря с богами!