Поля Елисейские

Существует прочно утвердившаяся легенда о национальной распущенности, о русском "авось" да "кабы", "пека", "как-нибудь".
...Неаккуратность, темнота, анархизм, халатность, грубость, даже бесчестность, в сочетании с бунтом, богоискательством и жаждой абсолютной "правды". Может быть, это реально для разночинца, студента, кулака, босяка, не знаю. Но есть другая особенность, универсальная - стоять "до конца" при любых обстоятельствах, даже в николаевском Севастополе, выпускать из своих рук только совершенно исправный продукт, завершённый, отделанный, независимо от рентабельности. Это черта мастера, артизана, художника, Левши, врача, преподавателя, публициста, свойственная одинаково и Розанову и Чернышевскому, и штабс-капитану Тимохину. Такая рода тяга к совершенству "товара", одинаковая у мужиков и интеллигентов, мне кажется до сих пор ещё не была должным образом отмечена... А в классических трудах описываются в первую очередь легендарная лень, расхлябанность, безграмотность, водка, бунт и жажда немедленной соборной "справедливости". Здесь какая-то неувязка.
Иностранцы, наслушавшись рассказов о большевиках, об Иване Террибле и Николае Первом, с изумлением осведомляются: "Как же это случилось, что Россия по сей день ещё существует и продолжает расти, крепнуть". На это имеется только один вразумительный ответ: "Спасает добросовестный труд мастера, батрака, учёного, пехотинца: в поле, на заводе, в лаборатории и, увы, на каторге".

Это мать Мария. Бывшая эсерка, террористка, по-этесса, ставшая теперь монахиней особого толка: монахиней в миру! Она обставила дом и будет там содержать, кормить убогих. И даже похоронит их приличным обра-зом. Вот какой это человек! - восхищалась Евгения Ивановна, вечная институтка.

От нее же я услышал, что мать Мария, для того чтобы прокормить семью, ходила по эмигрантским квартирам и выводила клопов. Давала объявление в «Последних новостях»: «Чищу, мою, дезинфицирую стены, тюфяки, полы, вывожу тараканов и других паразитов».

Толстой в «Детстве и отрочестве» пишет именно по этому поводу... «В метафизических рассуждениях, которые бывали одним из главных предметов наших разго-воров, я любил ту минуту, когда мысли быстрее и быстрее следуют одна за другою и, становясь все более и более отвлеченными, доходят, наконец, до такой степени туманности, что не видишь возможности выразить их и, полагая сказать то, что думаешь, говоришь совсем другое. Я любил эту минуту, когда, возносясь все выше и выше в области мысли, вдруг постигаешь всю необьятность ее и сознаешь невозможность идти далее».