"А откуда же тогда вопросы, поручик? - Тихо спросил Карагеоргиев и Гавриил сразу замолчал. - У человека, поступающего в согласии с собственной волей, вопросов нет. Вопросы возникают тогда, когда ваша личная воля приходит в столкновение с волей, вам навязаннтй: помните такое учение? У меня, например, вопросов нет: я точно знаю, что я ненавижу. Я ненавижу государственный строй, направленный на подавление личной воли человека, и самодержавие как образец этого строя. Я ненавижу людей, воспринимающих это подавление с восторгом и умилением, называя его патриотическим чувством. Я ненавижу, наконец, романтиков типа нашего Стойчо Мечёного, поднимавшего борьбу за людей борьбой против людей. И в этом моё преимущество перед вами и вам подобными, поручик."

"Когда Адам пахал, а Ева пряла, совести не было, когда двое во всём мире кормятся от трудов своих, им нет нужны лгать, красть или обманывать. Этих грехов нет, а раз их нет, то нет нужды и в совести как понятии. Совесть возникает тогда, когда проявляется грех. Конечно, я имею в виду грех первородный, но парадокс первородного греха как раз и заключается в том, что обманутой была божественная сила, а не человек, вот почему грехопадение и не могло разбудить совести не в Адаме, ни в Еве. Ну вот народились люди, отделились друг от друга, сказали- это моё, а это твоё, и человечество сразу же было поставлено перед необходимостью создания внутреннего запрета в душе своей.  Поступать по совести стало означать соблюдение законов общежития, придуманных специально для того чтобы чётко обозначить границы дозволенного."

- Я не могу. Не могу пить, когда у матерей пропадает молоко и груди ссыхаются, как сушеные груши. Не мучайте меня, Штоквич. Отнесите им воду, а меня оставьте. Я хочу описать коллегам некоторые личные ощущения.
-Кроме этих матерей, есть еще одна, общая мать для всех нас, - сказал Штоквич. Вы - обрусевший поляк, я - обрусевший литовец, Чекаидзе - грузин, а Гедулягов - русский. Но у всех нас одна мать - суровая, холодная, но родная - Россия. И от ее имени я, комендант крепости, приказываю вам выпить эту воду.

- Вот вам - души прекрасные порывы, а вы тотчас же гасить их собрались. Признаться  от вас этого не ожидал.
- Помилуйте, Лев Николаевич, он ведь мальчишка еще, без средств, без жизненного опыта.
- Какого жизненного опыта? - Толстой недовольно сдвинул брови. - Вашего? Екатерины Павловны? Или, может быть, моего?
- Личного опыта. Житейского, естественно.
- Так личный опыт лично и приобретается, дорогой Василий Иванович. А мы все норовим свой собственный житейский багаж, свли баулы да саквояжи юности в дорогу навязать. И очень обижаемся, когда она от них отказывается. А ей наше с вами не нужно, она своего ищет.

Он считает, что принципы — единственное мерило личности. Именно по ним мы уже давно бессознательно делим людей на добрых и злых, на плохих и хороших. Мы знаем, допустим, что господин N, пусть он хоть трижды легкомыслен, не солжет и не предаст, ибо у него в душе воспитаны принципы, посеяны и выращены. А вот господин NN, с пафосом воздающий хвалу своему учителю, завтра же отречется от него и с тем же пафосом будет проклинать, с каким хвалил. И пусть он хоть семи пядей во лбу, пусть он хоть все знания мира вобрал в себя — грош ему цена, ибо он беспринципен.