Монтень

Не казалось ли нам в начале века, что та свобода личности, энергичнейшим глашатаем которой для всех времен стал Монтень, совсем не требует такой уж упорной защиты? Не стала ли свобода личности уже давно само собой разумеющимся достоянием человечества, гарантированным законами и обычаями, давно освобожденной от диктатуры и рабства?
Право на нашу собственную жизнь, на собственные мысли и свободное их высказывание, публично и в печати, представлялось естественно принадлежащим нам, как дыхание, как биение нашего сердца. Перед нами лежали открытые страны, весь мир, мы не были ни пленниками государства, ни рабами военной службы, ни невольниками произвола тиранических идеологий. Никому не угрожала опасность, людей не преследовали, не сажали в тюрьмы, не объявляли вне закона, не изгоняли из своей страны, не презирали.
Поэтому нам казалось, что Монтень напрасно бряцает цепями, ведь мы считали, что они давно разорваны, и не подозревали, что судьба вновь выковала нам их, более крепкие, более ужасные, чем те. И мы славили и почитали борьбу Монтеня за свободу души как факт исторический, давно ставший нам ненужным и не имеющим значения.

Свободное и целенаправленное мышление Монтеня может очень помочь такому, например, поколению, которое своей потрясенной душой переживет время, угрожающее войной, насилием и тираническими идеологиями не только жизни одиночки, но и важнейшей ее сущности — свободе; лишь тому дано знать, сколько мужества, сколько честности и решимости требуется для того, чтобы в подобные времена стадного безумия остаться верным своему сокровенному «я». Лишь ему известно, что сохранить незапятнанной свою духовную и моральную независимость во времена социальных катаклизмов невероятно трудно. Лишь испытав сомнение в существовании разума, в существовании достоинства у человечества, потеряв всякую надежду на них, поймешь величие одиночки, находящегося в средоточии хаоса, одиночки, которому достало сил вести себя безупречно.