Цитаты из книги Демосфен и Цицерон

Если обще­ст­вен­ные уда­чи череду­ют­ся с семей­ны­ми бед­ст­ви­я­ми, то хоро­шее слов­но бы засло­ня­ет собою печаль­ное.

По сло­вам фило­со­фа Пане­тия, и речи Демо­сфе­на в подав­ля­ю­щем сво­ем боль­шин­стве напи­са­ны с тою мыс­лью, что лишь пре­крас­ное заслу­жи­ва­ет выбо­ра и пред­по­чте­ния, и к тому же — само по себе...

Демо­сфен не сби­вал­ся с пря­мо­го пути ни сло­вом, ни делом, это­го про него ска­зать нель­зя, напро­тив, он вел государ­ст­вен­ные дела, если мож­но так выра­зить­ся, в одном неиз­мен­ном ладу, посто­ян­но сохра­няя все тот же тон.

Каж­до­му извест­но, что он [Демосфен] до кон­ца оста­вал­ся на той сто­роне и в том стане, к кото­ро­му при­мкнул с само­го нача­ла, что он не толь­ко нико­гда в жиз­ни не менял сво­их взглядов, но, не желая им изме­нить, не поща­дил и жиз­ни.

...одно-един­ст­вен­ное сло­во, один кивок чело­ве­ка, вну­шаю­ще­го к себе дове­рие, весит боль­ше мно­гих и про­стран­ных пери­о­дов.

«Познай само­го себя» - [зна­ме­ни­тое изре­че­ние, начер­тан­ное на дель­фий­ском хра­ме Апол­ло­на].

Постиг­нуть кра­соту и стре­ми­тель­ность рим­ско­го сло­га, его мета­фо­ры, его строй­ность... все, что укра­ша­ет речь, мне кажет­ся зада­чею при­ят­ной и увле­ка­тель­ной, но она тре­бу­ет упор­но­го труда и по пле­чу лишь тем, у кого боль­ше досу­га и чьи годы еще не пре­пят­ст­ву­ют таким достой­ным уси­ли­ям.

Демосфен... заслу­жи­ва­ет вос­хи­ще­ния и тем, что вовре­мя раздо­был и креп­ко берег ядо­ви­тое зелье, и тем, как его употре­бил, когда бог отка­зал ему в убе­жи­ще и когда он слов­но бы спас­ся под защи­тою ино­го, выс­ше­го алта­ря, вырвав­шись из лап наем­ных копей­щи­ков и насме­яв­шись над жесто­ко­стью Анти­па­тра.

Об одном мож­но лишь пожа­леть, вспо­ми­ная, как его (Цицерона) одер­жи­мо­го стра­хом ста­ри­ка, носи­ли с места на место рабы, как он бежал от смер­ти и пря­тал­ся от убийц, кото­рые при­шли за ним не мно­гим рань­ше сро­ка, назна­чен­но­го при­ро­дой, и как он все-таки был заре­зан.

У Демо­сфе­на и на пору изгна­ния при­хо­дит­ся нема­лая толи­ка трудов, при­ня­тых во имя и ради государ­ства. Как уже гово­ри­лось, он помо­гал гре­кам и ездил из горо­да в город, выго­няя македон­ских послов и про­явив себя гораздо луч­шим граж­да­ни­ном, неже­ли когда-то, в подоб­ных обсто­я­тель­ствах, Феми­стокл и Алки­ви­ад. И воз­вра­тив­шись, он неуклон­но про­дол­жал дер­жать­ся преж­не­го направ­ле­ния, воюя про­тив Анти­па­тра и македо­нян.

Того, одна­ко же, в чем, по обще­му взгляду и суж­де­нию, все­го вер­нее выяв­ля­ет­ся и испы­ты­ва­ет­ся харак­тер, а имен­но вла­сти на высо­ком государ­ст­вен­ном посту, — вла­сти, при­во­дя­щей в дви­же­ние каж­дую из стра­стей и рас­кры­ваю­щей все дур­ные чер­ты чело­ве­че­ской нату­ры, у Демо­сфе­на нико­гда не было, и с этой сто­ро­ны он нам неиз­ве­стен, ибо ни одной важ­ной долж­но­сти не испол­нял; даже сила­ми, кото­рые он собрал для борь­бы с Филип­пом, коман­до­ва­ли дру­гие.

Цице­ро­на посы­ла­ли кве­сто­ром в Сици­лию и пра­ви­те­лем в Кили­кию и Кап­па­до­кию, и в ту пору, когда коры­сто­лю­бие про­цве­та­ло, когда вое­на­чаль­ни­ки и намест­ни­ки не про­сто обво­ро­вы­ва­ли про­вин­ции, но гра­би­ли их откры­то, когда брать чужое не счи­та­лось зазор­ным и вся­кий, кто соблюдал меру в хище­ни­ях, тем самым уже при­об­ре­тал любовь жите­лей, в эту пору Цице­рон дал надеж­ные дока­за­тель­ства сво­его пре­зре­ния к нажи­ве, сво­его чело­ве­ко­лю­бия и чест­но­сти.

В Риме, избран­ный кон­су­лом, но, в сущ­но­сти, полу­чив­ший для борь­бы с заго­во­ром Кати­ли­ны ничем не огра­ни­чен­ную власть дик­та­то­ра, Цицерон под­твер­дил про­ро­че­ские сло­ва Пла­то­на, что государ­ства лишь тогда изба­вят­ся и отдох­нут от бед­ст­вий, когда по мило­сти судь­бы боль­шое могу­ще­ство и муд­рость соеди­нят­ся со спра­вед­ли­во­стью.

Демосфен и Цицерон. В Народ­ном собра­нии и в государ­ст­вен­ных делах вли­я­ние обо­их было огром­но, так что даже вое­на­чаль­ни­ки и пол­ко­вод­цы иска­ли у них под­держ­ки.

Цице­ро­на выда­ет без­мер­ную жаж­ду сла­вы. Он кри­чит, что ору­жие долж­но скло­нить­ся пред тогою, а лавр три­ум­фа­то­ра — пред силою сло­ва.

Демосфен хва­лил себя сдер­жан­но, нена­зой­ли­во и не ради самой похва­лы, но лишь имея в виду иную, более высо­кую цель, в осталь­ных же слу­ча­ях бывал осмот­ри­те­лен и скро­мен.

Цице­рон был скло­нен к весе­лью и шут­кам — лицо его все­гда было ясно, на губах игра­ла улыб­ка. А с лица Демо­сфе­на не схо­ди­ла печать разду­мий и напря­жен­ной заботы, и пото­му вра­ги, как сооб­ща­ет он сам, назы­ва­ли его брюз­гой и упрям­цем.

Цице­рон, необык­но­вен­но обра­зо­ван­ный, раз­но­сто­рон­ний и неуто­ми­мо совер­шен­ст­во­вав­ший­ся ора­тор, вме­сте с тем оста­вил нема­ло соб­ст­вен­ных фило­соф­ских сочи­не­ний в духе уче­ния ака­де­ми­ков, и даже в судеб­ных его речах ясно ощу­ща­ет­ся жела­ние выста­вить напо­каз свою уче­ность.

Демо­сфен все без изъ­я­тия, чем награ­ди­ли его при­ро­да и упор­ный труд, отда­вал ора­тор­ско­му искус­ству, убеди­тель­но­стью и силой пре­вос­хо­дя сво­их сопер­ни­ков в судах и собра­ни­ях, пыш­но­стью и внеш­ним вели­ко­ле­пи­ем — самых бле­стя­щих крас­но­ба­ев, а точ­но­стью и мастер­ст­вом — софи­стов.

Демосфен и Цицерон. Вряд ли удаст­ся най­ти двух ора­то­ров, кото­рые — оба — от ничто­же­ства и без­вест­но­сти под­ня­лись бы к силе и вели­чию, враж­до­ва­ли с царя­ми и тиран­на­ми, лиши­лись доче­рей, были изгна­ны из оте­че­ства, вер­ну­лись с поче­том, сно­ва бежа­ли и, попав в руки про­тив­ни­ков, про­сти­лись с жиз­нью тогда же, когда умер­ла сво­бо­да их сограж­дан.