Ламия

Ламия - в греческой мифологии - чудовище, пожиравшее чужих детей. Впрочем, этот момент у Китса опущен. Да и не мудрено, у разных народов Ламия представляется по-разному. У кого-то это существо с головой собаки и змеиной нижней частью тела. У кого-то вместо собаки – красивая женщина. В общем, Ламия (лат. lamia) — латинское слово, обозначающее ведьму. По мнению римских и греческих классиков, ламии обитают в Африке. Кверху от пояса у них формы красивой женщины, нижняя же половина — змеиная. Некоторые ученые называли их колдуньями, другие злобными чудовищами. Они лишены способности говорить, однако умеют издавать мелодичный свист и, завлекая им путников в пустыне, пожирают их. Происхождения они божественного — они потомки одной из многих любовных связей Зевса. У Китса Ламия такова:

Свиваясь в кольца яркие, змея
Пред ним трепещет, муки не тая.
Казалось: узел Гордиев пятнистый
Переливался радугой огнистой,
Пестрел как зебра, как павлин сверкал
Лазурью, чернью, пурпуром играл.
Сто лун серебряных на теле гибком
То растворялись вдруг в мерцанье зыбком,
То вспыхивали искрами, сплетясь
В причудливо изменчивую вязь.
Была она сильфидою злосчастной,
Возлюбленною демона прекрасной
Иль демоном самим?

Красивое произведение, навеянное поэтикой и мифологией. Сказочное, яркое и лиричное. Сам Китс в письме Джорджу и Джорджиане Китсам 17-27 сентября 1819 г., ставя "Ламию" выше других своих поэм, оценивал ее следующим образом: "Я уверен, что в ней есть тот огонь, который должен так или иначе захватить людей: дайте им либо приятное, либо неприятное переживание - они именно и хотят какого-то переживания". И действительно, мелодичность образов, рожденных Джоном Китсем то убаюкивает, то заставляет сопереживать событиям, но неизменно восхищает.

Для своей небольшой поэмы Китс берет полумифический сюжет, описанный Филостратом: молодой Менипп Ликий по дороге в Коринф встречается с загадочной неотразимой женщиной, объясняющейся ему в любви.

Однако, первая сцена открывает читателю историю страсти Гермеса к некой нимфе, укрывшейся от ухажёров в ночном лесу, где жаждущий любви бог всё никак не может её найти. Тут он натыкается на змею, которая умоляет Гермеса вернуть ей человеческий облик, а она в обмен согласна указать путь к прекрасной нимфе. Здесь мне стало любопытно, почему в качестве героя-любовника фигурирует именно Гермес - очевидно, он скорее ассоциируется с пресмыкающимися со своим "змеиным кадуцеем", на котором и клянётся Ламии выполнить свою часть договора? Так или и иначе, боги предаются вечной любви (Исчезли боги в чаще вековечной:/Блаженство лишь для смертных быстротечно), а Ламия на новообретённых ногах спешит в Коринф ради своего мгновения счастья.

Зачем это предыстория - чтобы показать естественный мир Ламии, идиллию для богов, которую ей приходится покинуть ради встречи с возлюбленным? Вне её она оказывается беззащитной смертной, фантомом, грозящийся легко разрушиться от одного взгляда рационального холодного философа. Я не решила для себя, что олицетворяет образ Ламии, да и мне больше нравится возможность разнообразной трактовки. Это легкое, воздушное вдохновение, без усилий погубленное разумом? Или губительный морок, определённо нежизнеспособный, пострадавший от собственного обмана? Факт гибели Ликия в финале склоняет меня к версии невиновности Ламии в том смысле, что Ликий сам придумывает себе великий образ и обманывается им, губя и себя, и возлюбленную, которую он предаёт ради собственного тщеславия и из простой небрежности. "Прочь, ты - жестокосердый! Прочь, палач!/Скрой лживые глаза, скорее спрячь!" - в итоге именно он получает подобный упрёк от невесты, которую, мне кажется, Китс во лжи не обвиняет, однако и не оправдывает и не спасает. Возможно, подразумевается, что идеал, способный пустить корни в жизнь и прорасти, подлинный поэтический дух, существует только на пересечении миров Аполлония и Ламии, но в то же время Китс диалектически указывает на их принципиальную отличность.

Перевод Сухарева мне очень нравится, в нём есть что-то от ритма оригинала, учитывая полное отличие английской ритмики стихосложения и языка, конечно (ямб на русском выдерживается явно проще). Теперь мне хочется познакомится с другими двумя поэмами "трилогии", я почти прониклась английской поэзией, хотя мне всегда было сложно её воспринимать - такая она, кажется, далёкая, и в половине случаев я не могу правильно услышать размер. А "Ламию" у меня возникло желание перечитать почти сразу же, в оригинале у неё не очень сложный текст, зато сложная система образов, о которой хочется думать и раздумывать. В конце концов, поэзия не имеет какого-то единственного заложенного в неё смысла, а сама возможность разнообразного прочтения аллегорий делает её бесконечной и вечной.