Цитаты из книги Институтки

Недочетами современной жизни женщин являются отношения женщин к женщинам. Я бросаю тяжелый упрек женщинам: они мало любят друг друга, мало поддерживают одна другую. Может быть это именно оттого и происходит, что, как я указывала, женщина слишком долго не была человеком, она была дочерью, женой и светской дамой, простых отношений у нее не было, и из нее еще не выработался товарищ. Женщина будет жалеть падшую, бедную, больную и охотно поможет ей; она преклонится перед знатной, богатой и будет польщена ее дружбой, но она не умеет хорошо, искренне относиться к равной себе, тут сейчас является какое-то нелепое соперничество, недоверие и даже недоброжелательство. Осадок еще прежнего постоянного соперничества из-за ухаживания и внимания мужчин до сих пор, хотя уже и в другой форме, разъедает женские отношения. Меня поражает, что женщины при первой встрече всегда с инстинктивным недружелюбием осматривают одна другую, незнакомые между собой, непременно критически относятся и к внешнему виду, и к разговорам других. В вагоне, в зале, на балу, в театре – женщины высмеивают женщин. В литературе, искусстве, на всех поприщах женщина особенно злорадно заметит промахи и недочеты в работе другой женщины. И осуждение женщины женщиной же всегда носит на себе особенно едкий, злобный характер. Мужчина иногда высоко поднимается на каком-нибудь поприще, только потому, что женщины создают ему успех: их добровольное поклонение сглаживает ему дорогу к известности и славе… Женщины горячо, настойчиво говорят о его таланте своим мужьям, братьям, отцам, они пишут ему письма, бегут шумной, чуть не безумной, восторженной толпой по его пятам… А когда возвышается женщина умом или талантом, – мужчины замалчивают ее уже из принципа и из врожденного презрения ко всякому, как им кажется, соперничеству женщин, а женщины – они тоже или молчат, или хвалят осторожно, издали. Какие женщины воздвигли женщине памятник? Жизнь какой женщины-труженицы мы облегчили или обеспечили? Богатые женщины назначали ли когда-нибудь какой-нибудь женский конкурс, выдали ли премию, послали ли на свой счет какую-нибудь женщину учиться или совершенствоваться за границу? Какие издания и журналы чисто женские процветают?

детства мальчик мечтает: кем он будет и что сделает? Девочка же – за кого она выйдет замуж, и что для нее сделают?.. Вырастая, мальчик отделяется от семьи, и его желание жить самостоятельно встречается одобрительно. «Пора и на своих ногах ходить! – говорят родители. – Пора свой хлеб есть». На девушку же смотрят иначе: «Пора родителей пожалеть, надо жениха найти и замуж выйти», т. е. с одного содержания перейти на другое, так как предполагается, что сама девушка ни прокормить себя, ни руководить сама своею жизнью не может. От 22 до 30 лет положение девушки в семье становится тревожным: она чувствует, что наносит глубокое разочарование своим родителям тем, что не находит себе партии, сама она дрожит от ужаса остаться старой девой, существом осмеянным, бесполезным и лишним в семье. Для нее, дочери, выросшей под крылом семьи, закрыты все пути к самостоятельной жизни, – или замужество, или нравственная смерть! При первом появлении жениха «все равно какого», ей говорят: «Не будь разборчива, бери этого, а то никакого не получишь»… и она спешит взять.

Мы жалуемся и при том справедливо, что мужчина и нравственно, и материально обесценивает наш труд, что за то же количество часов, за ту же доброкачественность работы, где мужчине платят рубль, женщина получает гривенник, но надо же сознаться, что в этом более всего виноваты мы сами… Мы сами не ценим ни наше время, ни наш труд. Мы так привыкли даром отдавать и то, и другое, что мы даже конфузимся требовать вознаграждение, мы прежде всего не уверены в том, что делаем, и не умеем отстоять себя от эксплуатации, мы всегда боимся, что нас сейчас заменят другими, что ищущих работы так много, что стоит одной отказаться, как за нею потянется десяток рук.

Есть мнение, что игра в куклу – это трогательная эмблема материнства, но тогда спросите любую девушку, имевшую в детстве много кукол,где теперь все ее фарфоровые, деревянные и тряпичные дети, и она расскажет вам длинный мартиролог этих разбитых, искалеченных, подаренных, выброшенных, пропавших без вести детей. Если мы связываем с куклой идею будущего ребенка, то не должны дарить ей маленьких, нарядных дам, а это должен быть толстый «ваву», с которым ее надо научить играть, т. е. по всем правилам искусства выучить ее пеленать, носить, купать этого ребенка, петь ему песни, обшивать, но непременно самой, менять его белье и опять-таки самой же стирать его и гладить. Такая игра, в которой принимала бы участие и мать, была бы, конечно, для 8-9-летней девочки первыми практическими уроками ухода за ребенком, но в эти годы у нас девочки уже редко играют в куклы, это – период, с которого начинается бессистемное чтение плохих детских книг и ломанье заводных игрушек, а до этих лет мы наполняем комнаты наших девочек кукольными одалисками, валяющимися день и ночь в шелковых платьях и юбках по коврам и диванам.

После Пасхи в старшем классе принялись чертить карты. Это было дело серьезное, и поручалось оно людям сведущим. Чтобы хорошо вычертить карту на черной классной доске, надо было обладать многими дополнительными знаниями, не имеющими ничего общего с географией. Каждую карту чертил «мастер» при помощи двух «подмастерьев». Тяжелую доску снимали с мольберта, клали на стулья и губками мыли теп лой водой с мылом, затем, дав ей просохнуть, обливали ее сахарной водой, отчего она делалась блестящей. Затем «мастер» распределял географическую сетку и ставил градусы долготы и широты, а «подмастерья» толкли мел и разводили его молоком – получалось месиво, густое, как манная каша. «Мастер» чертил тонким мелом контуры карты, «подмастерья» с помощью кисти обводили их, тщательно прорисовывая все извилины толстым слоем меловой каши; затем наносились реки и снова обводились, тонко у истока и толсто в устьях, причем в кашицу для рек подмешивалась берлинская лазурь, потом города, обозначаемые крупными красными лепешками. Горы чертились особенно бугристо, с рельефом. Карта получалась цветная, оригинальная и на первый взгляд красивая. Так приготовлялось пять частей света и отдельно Россия, с разделениями по губерниям; тут царствовала пестрота невообразимая, так как каждая губерния имела свою краску.

Для этих детей, оторванных от семьи ради воспитания, ради того учения, которое каждая из них не в состоянии была бы получить в семье, слово «мама» было самое заветное, оно напоминало им детскую, игры, смех, а главное, ласку, ту нежную материнскую ласку, которой они были лишены здесь в течение стольких лет. У многих матери были далеко, там, в глубине заброшенных селений, куда теперь детей переносил только сон. Мама была центром, вокруг которого группировались и няня, и солнце, и густой парк, и мохнатый барбос, и первая книга, и звон сельской церкви – словом, весь круг впечатлений детства, все радости и печали, которые оборвались у входа в институт.

У каждого из нас, по желанию матери, была своя копилка, в которую мы бросали мелочь, даваемую отцом от своих карточных выигрышей, матерью и бабушкой – на игрушки. Из этой мелочи к каждому первому числу, когда мы имели право открыть копилку, образовывалась сумма в несколько рублей, и мы ее тратили по своему желанию. Андрей покупал военные доспехи, ружья, пушки и амуницию. Ипполит – краски, картинки и разные изящные вещи, которыми украшал отведенную ему в классной полочку. Федор копил свои деньги, долго отказываясь сказать на что, и наконец объяснил, что он хочет купить себе дом, в котором он будет жить с Марфушей. Мы с няней шили куклам платья и делали разные подарки: папаше, мамаше, бабушке и братьям. Вот на этой-то копилке и попался бедный Ипполит. Сама ли я дошла до этой идеи, внушил ли мне ее кто, только я предложила Ипполиту гривенник в неделю за чтение мне Робинзона. Сначала Ипполит принял этот проект обогащения своей копилки с удовольствием. Робинзон сидел у меня в голове, и мне очень хотелось познакомиться с его историей. И вот, когда я настолько поправилась, что могла слушать, Ипполит сидел около моей постели и читал мне удивительную историю моряка Робинзона Крузо. Когда мне что-нибудь особенно нравилось, я говорила: – Поля, прочти это еще раз… Когда он замолкал с пересохшим горлом и говорил: ну, довольно, – я сердилась и требовала: – Нет, ты читай, все время читай! – Я не хочу больше, мне надоело! – Ипполит захлопывал книгу. – Нет, ты не смеешь, я тебя купила за гривенник! И спорили мы до тех пор, пока не приходила мать. Она строго объясняла брату, что он мужчина и должен держать свое слово. Ипполит плакал и просил позволения не только отдать мне мои гривенники, но прибавить гривенник и из своей копилки, только бы я от него отвязалась.

Отца мы очень любили; бесспорно, любили и мать, но ее мы побаивались: она всегда была слишком нарядна, не допускала нас ни бросаться ей на шею, ни теребить за платье, взыскивала за малейший беспорядок в туалете или за резкость манер. Но что стесняло нас больше всего – это ее требование, чтобы мы говорили с ней по-французски, для чего ко мне каждый день на один час приходила гувернантка, занимавшаяся с мальчиками, и учила меня тем коротеньким, бессодержательным фразам, которыми умные дети здороваются, прощаются, благодарят и просят. Эти маленькие фразы сдерживали нас больше, чем всякие требования и наставления; по-французски нельзя было ни кричать, ни капризничать, ни вообще распространяться, поэтому мы, дети, всегда при матери умно молчали или повторяли, как попугаи, ответы, которые она сама за нас составляла на свои же вопросы; только Андрюша, всеобщий любимец и гордость, немедленно переходил на русский язык и нередко увлекал за собой и нас до тех пор, пока строгая фраза «ne bavardes pas russe»  не заставляла нас прикусить язык. С отцом было совсем не то: встречая его в коридоре, приходя к нему в кабинет, мы вешались ему на шею, целовали лицо, волосы, требовали гостинцев, подарков до тех пор, пока он наконец не произносил: – Ну, хорошо, я пошлю за мамашей, и все, что она позволит, я сейчас же вам дам и сделаю!..

- Вы должны, вы обязаны, - говорил он, - зажечь в своем сердце неугасимую жажду знаний, развить в себе любовь к труду - без этого жизнь ваша не будет ни достойной уважения, ни счастливой. Труд возвысит ваш ум и облагородит душу. Труд даст вам силу забывать горе, тяжелые утраты, лишения и невзгоды, которые встречаются на пути каждого человека. Труд доставит вам чистое наслаждение, нравственное удовлетворение и сознание, что вы недаром живете на свете. Все в жизни может обмануть, все мечты могут оказаться пустыми иллюзиями, только умственный труд один никогда никого не обманывает: отдаваясь ему, всегда приносишь пользу себе и другим. Постоянно расширяя умственный коугозор, он мало-помалу будет открывать вам все новый и новый интерес к жизни, заставит вас больше и глубже любить и понимать ее. Он один дает человеку прочное и настоящее счастье.
Так говорил Ушинский. Каждое слово его глубоко запало нам в душу. Все, что мы слышали, было совершенно ново для нас. Наше неясное будущее рисовалось нам совсем по-иному.