Возвращение корнета

— Жалости в людях не стало, — прервал его старик, вот что я тебе скажу. Прежде народ жалостилен был. А теперь, — зверь и тот отходчивей. Волк — он разве своего тронет — волка-то? Да будь он при последнем вздохе от голоду — вот как этой зимой — он те своего ни за что не тронет. А тут люди друг друга ружьем, пушкой, — чем попало. Отвернулся от нас, грешных, Господь.

Первый день нового года для меня всегда был налит какой-то особенной, праздничной грустью: замыкается опять один круг, и в этом кругу и счастье, и горе, и неизменно сожаление о многом содеянном. Если бы можно было этот круг начать снова умудренным!..

Фараон гордился - в море свалился, сатана гордился - в ад провалился, а мы гордимся - никуда не годимся.

Народ, верящий лишь в карман и желудок, не сделает никакой революции.

Кто, парень, по своей, по родине-матке не скучает, — пропащий тот есть человек, не родиться бы ему на свете: весь век неприкаянным проскитается. Господь Бог — отец, человеку, а земля ему — мать во веки, родная мать, как есть. А ты не скаль зубов — истинное слово говорю.

Ни за что не стал бы он славословить это варварство, но и проклинать их не хотел — людей, строивших эту новую жизнь, — что с них спрашивать: они не знали, что делали. По наущению, из зависти они разрушали красоту, и вместо нее взошла пошлость. Иначе и не могло быть!

И опять я почувствовал, что я уже не по-прежнему, не навсегда дома, что я "проезжий", и было от этого очень горько: кто-то или что-то приходит, и встает на наше прежнее место, и вытесняет навсегда и непоправимо, и никогда ничего не идет вспять.

Деревня лежала на берегу реки, другого берега совсем не было видно - передо мной простиралась, текла, кипя в остром блеске, белая бескрайность, а над этим зыбким белым песком покоилось холодное, застывшее, иссиня-зеленое небо; и мы были словно замкнуты в этом безмолвном русском мире.