Два брата

Мы семья, и если всем все объяснять, то получится, что для нас это важно, хотя глупости все это. Зачем кому-то знать? Кому какое дело?

Когда речь о следах чужой помады, безвинность - не аргумент.

Чем инфляция бешенее, тем народ безумнее.

Если всякий раз вступать в перепалку, ни на что другое времени уже не останется.

Не всем же быть крутыми джазменами. Изредка кто-то должен сочинять мелодию.

Фрида усмехнулась - пациентка говорила о правительственной программе "вознаграждения" материнства.
"Детский заем", шутил народ, - возьми денежками, верни ребенком.

- И разбиль сердце малишки Зильке.

• Думаешь? Врядли она меня любила. В этом смысле. Мы дружили. Вечные приятели.
• Мюжчины никогда не замечают. Особенно если не хётят. Хюже нет мюжчины в шестнадцать лет. Знакомо. Они тюпые!

Огонь повлечёт всякую кусачую мошкару, - сказала она. - Гнус, комаров и гитлерюгенд.

Упомянутые беспорядки газеты называли «революцией», но если это и революция, то сугубо немецкая. Чиновники ходили на службу, все учреждения работали. На тротуарах играла ребятня. В восемь тридцать секретарши садились за машинки. В ближайшем подвале кто-то кого-то до смерти забивал ногами.

Берлин спокойно занимался своими делами, пока в обеденный перерыв коммунисты и фрайкор[1] убивали друг друга.

«....вам не представить этот кошмар. Слово «опустошение» не вмещает в себя убийства, разор и безграничную жестокость на захваченных нами землях.
Но даже этого мало прожорливой твари, в которую превратилась Германия. Я не преувеличиваю, говоря, что каратели СС озабочены одним — умерщвление людей идет слишком медленно. Они ищут способы поставить убийство на поток.
Слаб язык человеческий. Сам Гете не нашел бы слов, чтобы описать эту беспримерную, извращенную бойню.»