Несущие кони

There was only one way to participate in history: “To function as a shining, forever unchanging, beautiful nonwilling particle.”

This beauty, however, would occur but once. A man could do nothing but commit it to memory immediately and reflect upon it thereafter. Then too it was a beauty that preserved a noble futility, a purposelessness.

Власть пуще всякого разложения боялась чистоты.

«В этом мире и те, кто правит, и те, кем правят, обычные люди. Править — все равно что спасать тонущего в океане без лодки. Спасение как раз в гадании, это та лодка, которая нужна, чтобы помочь утопающему».

Уверен, она вас тоже заинтересует, — в том, как Исао это говорил, Хонда увидел внутренний мир, свойственный человеку только в таком возрасте, мир, где не делается различия между своими и чужими чувствами, где свои чувства и чувства других людей воспринимаются одинаково, словно узор — горошек на грубой темно-синей ткани.

— Да. Дел, где преступление можно считать естественным продолжением или результатом нерешенных социальных проблем, полно. Это почти всегда касается необразованных людей, — сдержанно отозвался Хонда.

И все-таки эти «нездоровые» мысли не были столь радикальными, чтобы бороться за них. Как борцу за идею, Хонде недоставало фанатичной преданности теории всеобщей справедливости.

В молодости данность воспринимается как единственно существующая, будущее же видится полным перемен, однако с возрастом реальность приобретает многообразие, да и прошлое в воспоминаниях выглядит каждый раз по-иному.

"Вот лицо человека, еще не знающего жизни, – подумал Хонда. – Лицо человека, который пребывает еще в том возрасте, когда трудно поверить, что только что выпавший снег вскоре станет грязным и растает".

Уходят города в землю,
Сотрясаются в гневе скалы,
И только луна равнодушная
Бессмысленный свет
На мир проливает

Почему увядание и разложение впитало в себя краски восхода?

Лепестки цветка увядают и опадают, лишь твердые тычинки, плотно прижавшись друг к другу, продолжают держаться, излучать свечение жизни. И эти маленькие остроконечные пики способны пронзить голубое небо. Чем безнадежнее становилась мечта, тем упрямее Исао и его соратники смыкали ряды, не оставляя ни единой щели для доводов лукавого рассудка.

На его устах поблескивали капельки спиртного, и Хонде казалось, что это остывшие частички той пламенной идеологии, которую сидящий перед ним человек перевел на коммерческие рельсы и неплохо зарабатывал с ее помощью. Но для других людей эта идеология была верой. Оттого что вера стала для Инумы средством к существованию, свойственные ему пороки и склонность к всевозможным излишествам проявились яснее, придали ему глуповатый вид человека, занимающегося самообманом.

То, что ему казалось покоем, на самом деле было просто окоченением. Его концепция совершенства походила на нечто заледеневшее, лишенное жизни. Способность смотреть на мир не так, как смотрят другие, казалась ему в юности проявление зрелости, но правда состояла в том, что тогда он не имел о зрелости ни малейшего представления.

Иинума искусственно выращивал свою веру, придавая ей вычурную, изощренную форму, которая внушала ложное впечатление, понуждая заподозрить, что внутри нее таится трагедия.

энтузиазм и самоотречение сами по себе ничего не стоят.

Вероятно, власть боялась чистоты куда больше, чем гниения. Так дикари боятся лечения пуще самой болезни.

Еще один шаг, - думал Исао, - и страсть Макико к хождению по канату станет просто неприличной.

Знать и не действовать - значит не знать.

Исао слишком верил в свой мир. И Хонда должен был его мир уничтожить. Почему? Потому что эта вера была опасной для жизни. Эта вера могла сломать жизнь Исао.