Грачи улетели

Вообще это рецензия на сборник Носова «Страница №6», в который входят два романа: «Член общества, или Голодное время» и «Грачи улетели», но, во-первых, у сборника этого на редкость идиотская обложка, которая, тем не менее, даже отражает одно из основных событий «Грачей», зато его можно легко приобрести за сто рублей и насладиться обоими романами подряд. А во-вторых, у отдельного (пока единственного) издания «Грачи улетели» оформление обложки близко к гениальному, так что пусть она здесь помаячит рядом. Я попытаюсь вроде как дать отзывы на всё прочитанное у Носова в совокупности, но, как всегда, сделаю это слегка сумбурно и сбивчиво, что вовсе не означает, что я что-то недопонял или недооценил, а, наоборот, отразит всю многогранность и многослойность прозы Носова, как одного из самых ярких носителей той новой петербургской ментальности, которую можно даже назвать «лимбусовским поколением» - той когортой русскоязычных писателей, издаваемых «Лимбус Пресс» с начала 2000-х, что очень органично существуют и читаются почему-то именно в Петербурге (не, ну не Фигля-Мигля же в самом деле называть носителем новой ментальности и голосом поколения, не смешите).

Не так давно в рецензии на Лапицкого я слегка саркастически распинался о полке под названием «Книги петербургских писателей» в Доме книги, но вот, кажется, наконец понял и осознал, что есть они – такие вот сугубо петербургские писатели. И Сергей Носов пока что – главный из них. К пониманию феномена Носова, а в особенности – чисто литературной прелести романа «Грачи улетели» лучше идти долго, с препятствиями. Так лучше будет ощущаться само величие «Грачей». Начните с его премиальной книги «Фигурные скобки» - она странная, будто какая-то неясная слегка недописанная пародия то ли на Стругацких, то ли на что ещё, неважно. Потом – сборник рассказов «Полтора кролика» - это уже яснее, ибо ничего нет лучше в русской литературе, нежели крепко сбитый рассказ, потому что романы пишет каждый третий, а вот написать действительно дельный рассказ – особое умение, которым Носов владеет – да прочитайте хотя бы завершающий сборник короткий рассказец «Хозяева сада». Именно в «Хозяевах сада», к примеру, несколькими штрихами формируется то особое отношение Носова к Петербургу, которое меня так и прельщает, о нём чуть позже.

После рассказов можно перейти уже к «Члену общества» - роману чуть менее странному, чем «Фигурные скобки», но всё-таки с определённой диковатой долей, особенно вдаряющей, как Носов любит, ближе к финалу. Здесь мы уже можем виртуально шляться с главным героем по СПб, толкать его локтём, показывая на любимые магазины, запрыгивать в троллейбусы, а потом БАЦ – помните, как в начале соловьёвской «АССЫ» чередовались сцены чтения Натаном Эйдельманом своей «Грани веков» с остальным видеорядом. Вот и здесь присутствует нечто похожее - одновременно и органично, и намеренно чужеродно встроенное в сюжет. Я при этом неизменно вспоминаю правдивую историю о том, как я застрял, едучи в троллейбусе от Витебского вокзала, в пробке в районе Техноложки, с собой был нечитаный «Белый отель» Томаса, и вот я в этой летней предвечерней безнадёжной пробке прочитал первые ошеломляющие главы романа. Вот оно, это чёртово впечатление: Носов – это как «Белый отель», прочитанный во время стояния в пробке на Загородном! Также «Член общества» поведает нам о выгоде покупки перегоревших лампочек и о том, что если прочитать тридцатитомное собрание сочинений Достоевского за три дня и три ночи, то рано или поздно, почти наверняка, почувствуешь легкое недомогание. И вот только теперь, после ретроспективы начала 90-х, этого «голодного времени», мы во всеоружии подходим к чёрному монолиту романа «Грачи улетели».

Главная прелесть письма Носова – то, что он не преклоняется перед Петербургом, не признаётся ему в любви у каждой урны, не превозносит какие-то досужие мистические или духовные, чёрт-те что поди разбери, качества города. Любить и выказывать восхищение всегда просто. Анализировать функции пространства-времени несоизмеримо труднее. Он относится к городу на равных, созерцательно, при этом зная досконально его историю и топографию. И среди главных мест действия у него - не набившие оскомину проспекты, площади, набережные и парки, а совершенно отдалённые, иногда даже конкретно необжитые пространства, в которые, однако, может нечаянно соскользнуть любой приезжий в любой момент времени, а сами жители города могут десятилетиями не знать и не замечать их – какой-нибудь Молвинский сад или парк Авиаторов – знаете, где они? вот, то-то же – или Громовское старообрядческое кладбище, или Родниковое озеро на проспекте Тореза. Герои Носова постоянно провалены в этот нарратив вроде бы находящихся рядом, но неизменно недоступных мест, и эти места своими изолирующими свойствами сами диктуют роману сюжет. В «Грачи улетели» предпринята попытка сначала показать такую ситуацию в Петербурге, потом – за границей (это вообще один из самых холодящих, истинно гоголевских эпизодов в новой русской литературе, не пожалеете), а самый страшный эпизод так вообще сокрыт от глаз читателя, ибо происходит в месте, насильно изолировавшемся даже от самого автора, как Чёрный Вигвам. Параллельно Носов походя читает нам лекцию о современном художественном акционизме и смысле «Чёрного квадрата» Малевича, который страшным образом аукается нам в финале.

У Носова есть свой особенный, теперь уже (после трёх романов и сборника) почти родной и узнаваемый стиль: слегка оторванный от реальности, витающий где-то у края глаза. Не магреализм, нет, скорее перманентно чем-то тревожащий читателя (некоей нарочитой несоразмерностью событий, внезапными всплесками языковых игрищ, выглядящих, словно шальной элемент декора, но неспособных поколебать монолит текста, будто отлитый в строках архитектурный Северный модерн) и тревожащийся сам по себе. Некий другой, вовсе не мистический, реализм, но почти готический, странный, почти как незабвенный Рид Грачёв – один из первых истинно петербургских писателей такого рода, когда его герой «… всю дорогу от Измайловского проспекта до Мойки ощущает он смутное беспокойство: ему кажется, что сбилась портянка в правом сапоге, сбилась и давит на пальцы. Он останавливается, шевелит ногой в сапоге. Нет, всё в порядке, и идёт дальше, домой…»

Главные герои «Грачей» отправляют письма «в прошлое» по несуществующим адресам и в несуществующие организации с заказом всяких вещиц или с отзывами на старые книги. Письма эти, по идее обязанные вернуться отправителю в отсутствии адресата, пропадают бесследно, не возвращаются, значит, как непритворно ужасаются герои, куда-то да уходят. В каждой своей художественной акции они видят прежде всего моральный аспект - как говорит германская художница, «ты хочешь делать акцент на моральный аспект?<...> Это очень русский концепт, твой проект - самобытный проект». Любая художественная акция не может носить признаков абсурдизма, потому что у любой акции есть цель - это акция-испытание, что для автора/художника, что для читателя/зрителя, и любой исход этой акции будет освящён смыслом. Сергей Носов чередует несколько пластов таких смыслов, сначала объясняя нам, глупым, смыслы реально существующих объектов: «Чёрного квадрата», старого кладбища с озером, города Санкт-Петербурга, затем приплетая смыслы своих героев, их поступков и идей, и, наконец, завершая всё третьими смыслами - своих произведений.

Порылась в подборках сайта и нашла много интересного чтения. Чтобы не было осечки ,начала с премиальных произведений отечественных авторов.
Книга лауреат премии " Нос" 2006 ,и премии" Суденческий букер" 2005г.
Роман расскажет о 3-х друзьях.
Жизнь, каждого из них сложилась по разному, но со времен студенчества она скреплена крепкой мужской дружбой.
Главный герой, от лица которого ведется рассказ Чиберев Борис Петрович директор школы, преподаватель математики. Но его страстным увлечением стало краеведение. Борис эстет Питерского захолустья, которое любит и самозабвенно изучает. Ему известна история многих глухих закоулков Северной столицы.

Его верный друг Щукин всю жизнь проработал сторожем. Непристижную для образованного, современника
работу он выбрал сам. Ему требуется свободное время для оригинального хобби. Мужчина увлечен ремонтом механических пишущих машинок. Он стал виртуозом этого дела, и наверное единственным человеком в стране, кто в 21 веке может вернуть к жизни любую модель архаичного печатного устройства.
Душой и негласным лидером компании является Леонид Тепин ( все зовут его Тепой).
Он с 90 - х годов проживает в благополучной Германии, но время от времени навещает Питер и встречается с друзьями. Тепа человек деятельный и чрезвычайно разносторонний. Читатель знакомится с героями романа во время визита Тепина в Россию.
Леонид прибыл в обществе молодой немки искусствоведа, фанатки актуального искусства. Катрин каждый шаг своей жизни желает представить художественным проектом.
Тепа тоже полон творческих планов,
и старается находиться в мейнстриме. Ему есть, что пред'явить миру.
Еще в советское время ,трио веселых приятелей , с Дворцового моста над Невой совершило неприличный акт,
о чем имеется справка из мед. вытрезвителя. Но в современном мире, подобное деяние становится творческим подвигом и называется перфоманс. О нем и следует поведать широкой общественности, ведь друзья пионеры этого направления, они художники.

Читатель будет детально ознакомлен с увлечениями и приключениями приятелей, а также погружен в тайну множества направлений актуального искусства.
Порой ,история напоминала беседы разгулявшегося мужского застолья,где каждому участнику есть ,что вспомнить и рассказать. И всем весело.
Я этот роман восприняла, песней поколению перестройки и стёбом над современными направлениями в искусстве. Познавательно и очень остроумно, думаю, что эта проза больше подойдет мужской аудитории.

Книга рассказывает о трех мужчинах среднего возраста. У них кризис средних лет, в стране кризис 90х, а в мире кризис культурный. Именно разговоры о современном искусстве мне понравились, потому что, казалось бы любой здравомыслящий человек должен понимать, что какое это искусство учинить голое самодурство на Красной площади (как в реальности) или помочиться сообща в Неву (как в книге). Главное, что у актуального искусства должен быть концепт, под который можно подвести идею, без этого поступок искусством быть перестанет:

Из любви к искусству Дядя Тепа мог бы, пожалуй, зарубить петуха, но не ради супа, не ради еды. Только так: из любви к искусству. К современному искусству.

Он сам затеял разговор с Катрин о границах допустимого в искусстве. Когда-то она ему рассказывала об убийстве кота группой актуальных художников. Кота прикончили в тихой Финляндии, не у нас. В среде арт-критиков убийство кота широко обсуждалось, многими осуждалось, в любом случае вызвало интерес, главным образом теоретический, но в чем концепция, Катрин уже вспомнить не могла, – не то Бог умер, а кот жив, не то наоборот. Вопрос так и остался открытым: можно ли проливать чужую кровь? Свою можно, и ее актуальные художники давно проливают – кто член себе отрежет, кто нос, кто размозжит себе голову об загрунтованный холст, расстеленный на асфальте, а вот чужую – свинячью, козлячью, кошачью? Человеческую наконец? Где граница дозволенного? Есть ли она вообще? Кто сказал, что есть? Среди апологий убийц кота были и забавные этологемы, вроде: пусть лучше котов убивают публично, чем людей втихаря.
Что бы ни говорили об акции, о ней говорили, а следовательно, она была успешной.
...
Но что удивило Дядю Тепу тогда, эта случайно попавшаяся на глаза газетная заметка из уголовной хроники. Судили одного субъекта – не то водителя, не то строителя – за убийство как раз кота; он кота, причем своего, домашнего, замочил почему-то, а соседи подали в суд. В заметке подчеркивалось, что соответствующая статья УК применяется впервые. Два года дали, ни много ни мало. И вот деталь: субъект сей в молодости не был лишен представлений о возвышенном, о прекрасном, что, кстати, выяснилось на суде, он, видите ли, (отмечалось в заметке) в молодости мечтал стать художником, просто (подразумевалось) художником, с кисточками и палитрой (а каким же еще?), но почему-то не стал. Стал бы художником (следовало читать между строк) и не стал бы злодеем. Шишкин мишек не убивал, и Саврасов грачей не мочил без толку. Дядя Тепа подумал тогда: дурак, не тем художником стать хотел. Был бы актуальным художником, за убийство кота не срок получил бы, а, может быть, грант – на новый проект.
Вот тебе, дяденька, разница между искусством и жизнью.

И таких рассуждений в книге много. Сатира на актуальное искусство автору удалась в полной мере.
Что мне не понравилось в книге, это откровенные сцены и такие же слова. Я еще могу понять, если бы это было оправдано контекстом, но здесь маты и нецензурная лексика просто резала слух. За это оценку понижаю

На сходке лесорубов я анонсировала «Грачей» кажется так: короткая повесть о трёх советских мужиках, будет убийство и русский акционизм.

Как честная дева, решила перечитать: что же это я вынесла такое на страшный суд лесорубский.

Осмысление жизни как перфоманса.
Убийство петуха как проявление любви к искусству.
Позиционирование себя как художника при прихлопывании комара и продаже мухобоек.
Полезность и бесполезность искусства.
Работа в сторожке как профессия настоящих поэтов, алкоголиков и поэтов-алкоголиков.
Топонимика Петербурга и эстетика захолустья.
Нехватка здорового идиотизма и по жизни, и в искусстве.

Вот что вынесла я.

А также:
Считается ли актуальный художник актуальным художником, если он куски от себя не отрезал, в петле не болтался, говна не ел?
Имеет ли значение превращение Бориса Петровича в Романа Петровича на девяностой странице или так, случайность?
Как же зовут Щукина?
Что за хтонь творилась на горе?
Почему всё так плохо и беспросветно в конце?

Вот что вынесла я.

Читал эту книгу в день, когда "художник-акционист Петр Павленский" отжигал на Красной Площади, прибив гвоздем свою мошонку к брусчатке. В Питере тоже были свои "герои" - к примеру, ребята из группы "Война", нарисовавшие восстающий член на Литейном мосту. Однако оказалось, что еще в 1979 году трое героев книги совершили другой художественный акт, отлив с моста в Неву, свидетельством чего является официальный милицейский протокол. Сейчас попробую сделать спойлер:

Он также собирался, когда подходил, поделиться с Дядей Тепой кое-какими впечатлениями от прочитанного и в первую очередь обсудить разнообразие форм модификации телесности; в частности, Бориса Петровича беспокоила судьба московской акционистки, прилюдно отрезавшей себе нос. Но он не успел и рта открыть, как Дядя Тепа выкинул номер. Повернув при неподвижном туловище голову как бы в сторону того, за соседним столиком, но не так радикально, чтобы удостоить соперника взглядом, Дядя Тепа сказал:

– Нет! – сказал. – Я не понимаю! Я не понимаю, почему одним нельзя, а другим можно. Почему один может в голом виде выскакивать на четвереньках из-за угла дома и пугать троллейбусы в полной уверенности, что это призна́ют художественным достижением, а другому нельзя даже поссать с моста в Неву, ибо его мочеиспускание, видите ли, не есть художественный акт. Почему пугать троллейбусы голым – это искусство, а ссать в Неву – не искусство?

Борис Петрович невольно уставился на того, кого Дядя Тепа так неистово вопрошал. Оппонент Дяди Тепы, человек лет сорока пяти, с таинственным ромбиком на лацкане клубного пиджака и золотой серьгой в ухе, был, по всей видимости, культурологом; он шевельнул головой и столь же страстно ответил:

– Это было бы искусством, актуальным искусством, если бы ты, именно ты, отнесся бы к этому как… к… к искусству, как… к художественному акту, а ты просто ссал – без всякой задней мысли!

– Задняя мысль-это что? – спросил Дядя Тепа. Посетители кафе, отвлекаясь от еды и напитков, поглядывали на спорщиков с любопытством.

– Не прикидывайся дураком! Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю!

– Не понимаю!

– Ты не вкладывал в то, что ты делал, художественного содержания! Ты не манифестировал идею своего поступка как художественный акт. Ты не творил, а ссал, просто ссал! Ты не художник, ты не творец.

– А кто я?

– Ты самозванец.

Дядя Тепа совершил последний глоток; отодвинул кружку пустую.

– Хорошо. А если бы я насрал перед картиной Ван Гога?

– Но ты не насрал перед картиной Ван Гога. Перед картиной Ван Гога насрал не ты.

– А если бы я насрал перед картиной Ван Гога?

– Что значит “если бы”?! А если бы я был Ван Гогом? “Если бы, если бы”… Я не Ван Гог! Без всяких “если бы”! И ты не срал перед Ван Гогом!

– Так это искусство – обосраться перед Ван Гогом?

– Обосраться перед Ван Гогом – это обосраться перед Ван Гогом, но он не обосрался перед Ван Гогом…

– А что? Просто насрал?

– Нет, дорогой мой, далеко не просто.

– И это искусство?

– Это классика. Страница учебника.

– А поссать в Неву…

– А поссать в Неву – твое частное дело!

– Почему? Почему? Почему?

– Опять двадцать пять! Потому что ты не вкладывал в свой поступок художественного содержания!

Мне как жителю питерского Юго-Запада было любопытно прочитать про "дважды Счастливую улицу", Зинаиду Мартыновну Портнову, НИИ Галургии, но в целом книга не особо интересная, глава про Германию так откровенно слабая. Буду знать, что есть такой писатель Носов и отнюдь не тот, который писал про Незнайку. Оценка 3/5.

Три судьбы трех друзей на пике своего "кризиса среднго возраста". Все трое настолько непохожи друг на друга - по темпераменту (от холерика до меланхолика) и по сложившейся судьбе (от пожизненного сторожа до како-то директора какой-то школы). Объединяет их прошлое - дружба со времен института с какими-то похождениями в питерско-студенческом духе, казалось бы уже совершенно позабытыми, но вдруг всплывшими в виде "перформанса" актуального искусства на людном невском мосту. Каждый из них, казалось бы, уникален в своем роде: один - мастер по раритетным пишущим "машинам", другой - любитель-специалист по топонимике городских промзон, третий - вообще эдакий Остап Бендер в 90-х, врывающийся в патриархальную Германию и ниспровергающий устоявшиеся каноны авангардного искусства! Но при всей их уникальности, все трое как бы отмечены общей печатью серости пост-советских людей, живущих в новом мире, но так и оставшихся в рамках предперестроечного духовного нонконформизма.

История про трех друзей, переживающих кризис среднего возраста. Один из друзей директор школы, но в школе чувствует себя не комфортно, вот и развлекает себя прогулками по вечернему Питеру с друзьями или в одиночестве, вспоминая почему названа так та или иная улица, пока не находит себе приключения в лице знакомой девчонки с которой и сбегает от окружающей его обыденности, которую как намекает автор он убивает. Второй друг сторож уже никому не нужного предприятия, но у него есть редкое хобби. Он ремонтирует печатные машинки и знает про них все. Ну и третий друг считающий себя художником, ведь когда-то в молодости они с друзьями совершили перфоманс помочившись с моста. И все мысли "художника" в создании нового великого перфоманса, который заканчивается трагично. И конечно друзья много вспоминают свою молодость, лихие 90-е годы, свои приключения в Германии все в те же 90-е. Из всего романа зацепили рассуждения автора об искусстве.

Носова мне посоветовала знакомая-филолог. Потом еще в магазине "Все свободны". Купил, прочел.
И ощущение так себе. Герои - смешны чудаки, как, по-моему, написано в аннотации. Их отношения на фоне Петербурга и его особенностей (даже Александр Секацкий упомянут вместе с Рекшаном). Один чудак всех более чудаковее: знакомится с иностранкой, приглашает в Германию погостить, хотя и не имеет денег, водит по высоким горам. Да, пытается придать иной смысл юношеской шалости поссать в Неву.
Другой герой, школьный учитель, уезжающий с бывшей знакомой в Крым и, видимо, убивающий ее. И еще один, чинящий печатные машинки.
Мне кажется они вышли не просто из другого времени, другой среды, но и другого измерения - так все с ними не ясно и не понятно, фрагменты, а не люди, ни смешны, ни герои - а так, как получится. Какая-то бытовуха, но при этом с романтическим уклоном. Лично мне читать было сложно.