Kaleidoscope

А я на Землю лечу. Домой на старушку Землю со скоростью шестнадцать тысяч километров в час. Сгорю, как спичка.

- Это, наверно, Мирмидоны, они раз в пять лет пролетают мимо Марса к Земле. Меня в самую гущу занесло. Кругом точно огромный калейдоскоп... Тут тебе все краски, размеры, фигуры. Ух ты, красота какая, этот металл!

Они пришли к смерти разными тропами, и если смерть бывает разного рода, то их смерти, по всей вероятности, будут различаться между собой, как день и ночь. У смерти, как и у жизни, множество разных граней, и коли ты уже когда-то умер, зачем тебе смерть конечная, раз навсегда, какая предстоит ему теперь?

Только одного ему хотелось: сделать бы что-нибудь хорошее теперь, когда всё кончено, сделать хоть что-то хорошее и знать, я это сделал.

Может быть, у всех умирающих такое чувство, будто они и не жили? Не успели вздохнуть как следует, как уже все пролетело, конец? Всем ли жизнь кажется такой невыносимо быстротечной — или только ему, здесь, сейчас, когда остался всего час-другой на раздумья и размышления?

Когда все кончено - это все равно как если б ничего и не было

Разве можно в одиночестве сделать доброе дело? Нельзя.

Умирать, как и жить, можно на тысячу ладов, и, если ты однажды уже умер, что хорошего можно ждать от последней и окончательной смерти?

Что мне делать? Как, чем теперь искупить ужасную, пустую жизнь? Хоть одним добрым делом искупить бы свою подлость, она столько лет во мне копилась, а я не подозревал! Но теперь никого нет рядом, я один, - что можно сделать хорошего, когда ты совсем один?

Забавная это штука - смерть в межпланетном пространстве. Он рубит тебя в куски, точно невидимый злобный мясник.

Он поступал подло. Он чувствовал, что это подло, бессмысленно и подло - умирать. Эплгейт сделал ему больно, теперь хочется сделать больно другому. Эплгейт и пустота - оба жестоко ранили его.

Жизнь осталась позади, и, оглядываясь назад, он жалел только об одном: ещё хотелось жить и жить. Неужто перед смертью со всеми так: умираешь, а кажется, будто и не жил? Неужто жизнь так коротка - вздохнуть не успел, а уже все кончено? Или только ему здесь, в пустоте, когда считанные часы остались на то, чтобы все продумать и осмыслить?

Воспоминания и мечты - совсем не одно и то же. Он всегда только мечтал, только хотел всего, чего Леспир добился и о чем теперь вспоминает. Да, так. Мысль эта терзала неторопливо, безжалостно, резала по самому больному месту.

Всего лишь несколько минут назад он давал советы другим, Стимсону; он казался себе самым настоящим храбрецом, а выходит, никакое это не мужество, просто он оцепенел - так бывает от сильного потрясения, от шока. А вот теперь он пытается в короткие оставшиеся минуты втиснуть волнение, которое подавлял в себе всю жизнь.

Леспир жил полной жизнью - и сейчас он совсем другой, а сам он, Холлис, уже долгие годы всё равно что мертвый. Они шли смерти разными дорогами, и если смерть не для всех одинакова, то надо его смерть и смерть Леспира будут совсем разные, точно день и ночь.

Когда жизнь кончена, она словно яркий фильм, промелькнувший на экране, - все предрассудки, все страсти вспыхнули на миг перед глазами, и не успеешь крикнуть: "Вот был счастливый день, а вот несчастный, вот милое лицо, а вот ненавистное", как пленка уже сгорела дотла и экран погас 

Сколько он себя помнил, никогда в жизни ему не случалось сделать подлость. Он просто не смел. Должно быть, все, что было в нем подлого и низкого, копилось впрок для такого вот часа. "Подлец" - он загнал это слово в самый дальний угол сознания. Слёзы навернулись на глаза, покатились по щекам.

Воспоминания и вожделения не одно и то же. У него лишь мечты о том, что он хотел бы сделать, у Леспера воспоминания о том, что исполнилось и свершилось.

Как жизнь к концу, так и спешишь покаяться.

Когда жизнь кончена, она словно яркий фильм, промелькнувший на экране, - все предрассудки, все страсти вспыхнули на миг перед глазами, и не успеешь крикнуть - вот был миг счастливый день, а вот несчастный, вот милое лицо, а вот ненавистное, - как пленка уже сгорела дотла и экран погас.