Она медленно обходила здание столовой, направляясь к маленькой русской традиционной церкви, которая удовлетворяла практически все религиозные нужды школы. Лисса всегда регулярно посещала службу. Но не я. Мы с Богом заключили постоянно действующее соглашение: я верю в Него едва-едва - до тех пор, пока Он позволяет мне отсыпаться по воскресеньям.

Его тепло и любовь обволакивает меня; снова возникло ощущение цельности. Я вернула себе эту часть мира, по которой так скучала. Душу, ставшую дополнением моей. Свою половину.

— Почему бы тебе просто не оставить ее в покое? Ты настолько жаждешь внимания и не ориентируешься в реальном мире, что не в состоянии понять, что человек терпеть тебя не может?

«Мы с Лиссой стали лучшими подругами еще в детском саду, когда воспитательница посадила нас вместе на уроках письма. Заставлять пятилетних детей выводить "Василиса Драгомир" и "Розмари Хэзевей" — это было за гранью жестокости, и мы — или, точнее, я — реагировали соответственно. Я бросила в воспитательницу книгой и обозвала ее фашисткой. Я понятия не имела, что это слово означает, но умения попадать в движущуюся цель мне уже тогда было не занимать. С тех пор мы с Лиссой неразлучны.»

Это лучше, чем выпивка или травка, лучше, чем секс, — по крайней мере, так мне казалось, поскольку я, увы, не знала ни того ни другого.

— Роза, рад твоему возвращению. По-прежнему разбиваешь сердца?
— Вызываешься добровольцем?

– … На что это было похоже?

– Ты о чем? – взорвалась она.

– Быть не здесь. Не в Академии.

Она заколебалась на мгновение, сбитая с толку тем, что выглядело как попытка искренне поговорить.

– Это было замечательно. Никто не знал, кто я такая. Просто еще одно лицо. Не морой. Не королевская особа. Никто. – Она посмотрела в пол. – Все здесь воображают, будто знают, какая я.

– Да, от прошлого так легко не отделаешься, – с горечью сказал он.

Господи! Многое же я упустила. Представить только ,Дмитрий несет меня на руках! Для полного счастья не хватало только того,чтобы при этом он был бы еще без рубашки.

Если ты что-то для него значишь, он поймёт и отнесётся к твоим желанием с уважением. Он будет радоваться любой возможности проводить время с тобой.

Тот,кого любишь,может быть забавным,но не эти слова должны первыми приходить на ум.

Иногда мы можем испытывать чувство одиночества, но, если нужно, личное откладывается в сторону. Мы осознаем, что, возможно, никогда не будем жить той жизнью, которой хотели бы для себя, но воспринимаем это как должное. Мы понимаем друг друга, понимаем, что главное для нас — защищать других и что наша жизнь легкой не будет никогда.

Я втрескалась в своего наставника. Втрескалась в наставника, который намного старше меня. Я, должно быть, из ума выжила. Между нами семь лет разницы! Он достаточно стар, чтобы быть моим… ну, ладно, проехали. И все же семь лет – это много. Когда я появилась на свет, он уже учился писать. А когда я училась писать и швырялась книгами в учителей, он, скорее всего, целовался с девочками. Скорее всего, со многими девочками, учитывая, как он выглядит.

Меня захлестнула волна восхищения.

– Расскажи мне, расскажи! Ты выбил из него это дерьмо?

Его улыбка стала шире.

– Именно.

– Класс! – Я думала, что круче, чем Дмитрий, быть невозможно, но ошибалась. – Ты отдубасил своего папочку! В смысле, это, конечно, ужасно, но… Здорово! Ты и вправду бог.

Он удивленно уставился на меня.

– Что?

– Так, ничего. – Я поспешно сменила тему разговора.

Потом мой наставник повернулся ко мне с угрожающим блеском в глазах. Он не говорил ничего, но злость и осуждение читались в них совершенно отчетливо.

И потом все изменилось.

Как будто он оказался застигнут врасплох, как будто никогда прежде не замечал меня.

Я замечал это, потому что замечаю все. Это легко, когда для других ты как бы не существуешь

— Она плакала.
— Ну и что? Люди плачут. Ты плачешь.
— Но не Роза.

Forcing five-year-olds to spell Vasilisa Dragomir and Rosemarie Hathaway was beyond cruel, and we'd-or rather, I'd — responded appropriately. I'd chucked my book at our teacher and called her a fascist bastard.