Прощай, Хемингуэй!

Для того и существует дружба - чтобы помнить друг о друге.

-...Не забывай, что писатели бываю разные. Хорошие и плохие писатели; писатели, обладающие достоинством и не имеющие его; писатели, которые пишут и которые говорят, что пишут; писатели - сукины дети и порядочные люди...
-А к какому типу ты относишь Хемингуэя?
-Я думаю, в нем было всего понемногу.

...ни полицейский, ни закоренелый мерзавец, ни извращенец, ни убийца не обладают правом на приставку "экс".

Он-то прекрасно знал - чтобы создавать настоящую литературу, он должен жить настоящей жизнью: сражаться, убивать, ловить рыбу, жить, чтобы иметь возможность писать.

... что останется от писателя, если лишить его бредовых
мыслей и навязчивых идей?

Предположения - это как заноза в ладони, а уверенность, напротив, появляется вместе с болью в желудке, колющей и неприятной.

Сплошная рутина, примелькавшиеся детали, устоявшиеся привычки, ожидаемые поступки - все это, по его мнению, свидетельствовало о преждевременно наступившей старости.

Китти Каннел, подруга его первой жены Хэдли, бросила ему однажды в лицо, что ей отвратительна его способность злобно, эгоистично, коварно и жестоко обрушиваться на тех, кто его поддерживал.

-Она вернется, Конде.
-Твоими бы устами...
-Да, парень, крепко она тебя приложила.
-Я просто убит.

Конде поинтересовался, готовят ли здесь "Папу Хемингуэя" - тот самый дайкири, который обычно пил писатель: две порции рома, лимонный сок, несколько капель мараскина, колотый лед от души и ни крупинки сахара.

Все остальное не имело смысла, ибо он знал: чем глубже ты погружаешься в
свою вещь, тем более одиноким становишься. И в конце концов понимаешь, что так лучше и что
ты должен оберегать свое одиночество. Разговоры о литературе — это пустая трата времени, и
быть одному гораздо лучше потому, что только так и нужно работать, а еще потому, что времени
для работы с каждым разом остается все меньше, и когда ты разбазариваешь его впустую, то
чувствуешь, что совершаешь грех, которому нет прощения.

Болела коленка, болели шея и поясница. Осталось что-нибудь, что у тебя не болит, Марио Конде? - спросил он себя. Голова, с благодарностью отметил он, наскоро подвергнув проверке свой несчастный организм.

Тем не менее от одной мысли о том, что Тамара может не вернуться на Кубу, где ее ждут постоянные отключения электричества, борьба за пропитание, уличная агрессия и зависимость от денег, сыра и ветчины, которые периодически присылала ей сестра, у него начинались боли в желудке, сердце и всяких других местах.

Томительная жара обычно спадала до следующего дня, и в воздухе оставался запах влаги, бодрившей, словно глоток рома, давая силы справиться в неутихающей головной болью его жизни.

- И знаешь, что самое скверное? - добавил бывший полицейский. -Похоже, этот сукин сын [Хемингуэй] до сих пор сидит у меня вот здесь. - И ткнул пальцем куда-то себе в грудь.

Конде снова улыбнулся. Он любил слушать подобные истории о своем деде. Они переносили
его в утраченный мир, в жизнь, которая на свободной территории его памяти очень походила на
счастье.

Вино оказывало свое освобождающее воздействие, подтверждало свою
предательскую способность вызывать воспоминания.