Пути небесные

Не знаю, что там будет, когда уйдём в небо.
Иван Шмелёв пристально всмотрелся в жизнь своих знакомых (и даже родственника) и написал о них так, как ему виделось. Зная проницательность православного писателя, не сомневаюсь, что практически так и было. Про нас никто не напишет. А если самим всматриваться в совершаемые поступки, если самим следить за своими мыслями - будем ли мы рады воспоминаниям о прошлом и планам на будущее? Памятуя о том, что есть всё же Тот, кто сопровождает нас и способствует в добрых делах, утвердимся в мысли, что и наши пути будут и нам в радость, и не огорчат ближних. Идём с уверенностью, что так и будет.

Невероятно, как и "Лето Господне"! Начала читать без особенных ожиданий, но после первых же страниц, было ощущение, что на тебя снизошло что-то доброе и всепрощающее. Книга глубокая, живая, духовная. И она непременно вас изменит, как всегда изменяет вас очень хорошая книга.

И такую страшную почувствовал я тоску, — рассказывал он, — такую беспомощность ребячью перед этим бездонным н е п о н я т н ы м, перед этим Источником всего: сил, путей, движений!.. все дрогнуло, все небо, со всеми звездами, вспыхнуло взрывами огней, как космический фейерверк, и я увидал бездонность… нет, не бездонность, а… будто все небо разломилось, разодралось, как сверкающая бескрайняя завеса, осыпанная пылающими мирами, и там, в открывшейся пустоте, в не постижимой мыслью бездонной глыби… — крохотный, тихий, постный какой-то огоннек, булавочная головка света, чутошный-чутошный проколик! И в неопределимый миг, в микромиг… не умом, я постиг, в чем-то… каким-то… ну, душевным, что ли, вот отсюда идущим чувством?.. — показал он на сердце, — что исследовать надо там, та-ам, в этом проколике….но — и это самое оглушающее! — и там-то… опять на-ча-ло, начало только, — все такое же, как и это, только что разломившееся небо! Меня ослепило, оглушило, опалило, как в откровении: дальше уже н е л ь з я, дальше — конец человеческого, предел. ...
Я почувствовал пустоту, тщету. И раньше сомнения бывали, но тут я понял, что я ограблен, что я перед э т и м как слепой крот, как эта пепельница! что мои силы, что силы всех Ньютонов, Лапласов, всех гениев, всех веков, до скончания всех веков, — ну, как окурок этот!.. — перед этим «проколиком», перед этой булавочной головкой-точкой! Мы дойдем до седьмого неба, выверим и начертим все пути и движения всех допредельных звезд, вычислим исчислимое, и все же- пепельница, и только. ...
Я почувствовал, что ограблен, Вот подите же, кем-то ограблен! протест! Я, окурок, — тогда-то! — не благоговею, а проклинаю, готов разодрать сверкающее небо, будто оно ограбило. Не благодарю за то, что было мне откровение, — было мне откровение, я знаю! — а плюю в это небо, до обморока плюю. Теперь я понимаю, что и обморок мой случился не от чего-то, а от этого «оскорбления», когда я в один микромиг постиг, что дальше — н е л ь з я, конец.