Великая Мать, Её Сын, Её Герой и Пуэр

В героическом мифе психика, направляемая волей, развивается в сторону расширения рационального порядка. В алхимии же, психика развивается в сторону расширения воображения, освобождения фантазии от различных сдерживающих её буквальностей. Одним из результатов изменения Юнгом основной метафоры процесса индивидуации от героического мифа в “Символах Трансформации” (1911) к “Психологии и Алхимии” (1936-37) было cмещение от рациональных и сознательных даров души к её третьему дару — воображению или memoria.

Мир Великой Матери характерен пассивной инерцией и компульсивной динамикой природы; оберегающими, любящими, порождающими циклами животных и растений — от семени к смерти; любовью к красоте, вечности, эмоциональности; предпочтением прозрачности, мрака, слияния и тьмы; мистерией крови или родственных уз (7). Все эти области управления Великой Богини, но с небольшим сдвигом в сторону духовности, могут быть найдену и в пуэре. В случае соединения матери и пуэра, похоже что, мать добивается успеха, но за счет преувеличения духа. Любящая и отдающая мать, подобно самой жизни, дарит пуэру слишком большое количество энергии, и благодаря усилению некоторых особенностей пуэра утверждает, что он является зависимым от неё сыном.

Когда мать завладевает этими качествами пуэра, она усиливает их до максимума. Задумчивость пуэра становится бесплодными фантазиями; смерть перестаёт быть кошмаром, а становится ожидаемым и естественным событием; увечья и раны вместо того, чтобы быть проходом в человеческую реальность, становятся кастрацией, параличем, суицидом. Вертикальные взлёты, столь естественные для пуэра, становятся высокомерным полётом над испорченным и поддельным миром.
И сама вечность, вместо того чтобы быть аспектом событий и путём понимания архетипических ценностей пуэрным сознанием, искажается, чтобы стать равнодушием к времени, и даже неприятием временного. Или же материалистическое отношение затмевает естественное пуэрное чувство возможностей, его путь бытия в контакте с интуицией, удачей и амбициями, направляемыми игрой и Меркурием.
Природный цикл (который в пуэрном сознании является полем созидания метафор, над которыми можно было бы шутить или с которыми можно было бы играть и экспериментировать) в сыновьем сознании оказывается добродетельной природой “где-то там”, лачугой в лесу, грязной одеждой, Хатха Йогой.

Существуют и другие формы имитаций пуэра, например, анти-герой или герой-наоборот, еще один варианта сына великой матери. Он живёт в её обьятиях. Только всё его существо — это не фаллос, но кастрация: он слаб, мягок и сдаётся перед любыми испытаниями жизни. Его выбор — проигрыш, он — мягкий ответ ярости, с которой он не может встретиться без отца. Он следует природе, пути наименьшего сопротивления, и, в конце концов, оказывается затянутым в первобытную трясину. Подобно воде он стекает вниз, исчезает из виду, действует скрытно, и подобно воде он взывает к божественному ребёнку водного потока. Но этот сын не отделен от воды ни колыбелью, ни корзиной, ни лодкой, ведь он — вода. В своём движение вокруг препятствий, он создаёт иллюзию следования правильному пути, ведь Дао также сравнивали с “водой” и “ребёнком”. Но он не ныряет глубоко в воду подобно Икару, и не служит с влажным энтузиазмом олимпийским архетипическим принципам подобно виночерпию Ганимеду. Он лишь следует тому, что происходит, потоку, который течёт сквозь великое тело матери природы и впадает в околоплодное устье реки, впадающей в океан блаженства. И театральная или экстатичная гиперактивность, и пассивный поток энергии — всё это происходит от материнского архетипа. Анти-герой пытается разрешить пуэрный комплекс благодаря убыванию энергии: одинокому принятию происходящего, отказу от требований, которыми обременяют героическое эго. Даже от себя он требует лишь немногого, желает малого и нуждается во все меньшем. Как только напряжение успокаивается, он считает, что достиг редкой гармонии, став спокойным и безличным. Его образы и идеи обретают всё более архетипичные формы, отражая таким образом универсальные уровни коллективного бессознательного.

Ввиду такого духовного продвижения в образных, поэтических и метафизических идеях, термин “регрессия” отвергается как ошибочный. Регрессия значит возвращение к более инфантильным или исторически прошлым манерам поведения, но пассивный сын очевидно выглядит столь стремящимся к духовному развитию с его постоянно расширяющимися ценностями и символами, приближающимся к вечной философии истин всех религий, даже в случае потребности в некоторой финансовой помощи или же приёма галлюциногенов. Разве можно “регрессировать”, цитируя Гессе, Дона Хуана, Гурджиева, Тагора, Экхарта, Мертона и Сократа?! Но и философия обладает защитным мотивом в своем всё охватывающем щите против героизма, воли, поступков. В пример можно привести анти-геройство Рамакришны: “Чем ближе вы к богу, тем меньшего он от ваc требует”. Подобное характерное и ожидаемое поведение анти-героя скрывает, что в своём духовном пути он, на самом деле, следует понижению энергии ради её рассеивания (энтропии), что, как писал Фрейд, и значит Нирвану, или смерть. Энтропия системы характеризуется спокойствием, увеличением статистической вероятности, уравновешиванием напряжения, понижением энергии, увеличением беспорядка. Всё это можно встретить как в человеческом, так и в поведении любого комплекса, который “отступает” от своих целей.

Похоже, что наша культура сегодня находится в состоянии апогея героического эго, и потому доминанты сенекса и пуэра оказываются особенно важны.
Героическая точка зрения оказывается анахроничной, в действительном смысле этого слов — не в ладу со временем. И любая победа над матерью является поражением в фундаментальной задаче современной культуры, которая состоит в осознании сенекса во всей его архетипической многозначительности, установлении связи между ним и пуэром, и освобождении пуэрных возможностей в его пределах.

Волевой герой не всегда является наиболее целесообразной ролью для эго, так же как борьба не всегдя является подходящим путём индивидуации. Дракон требует сражения, и героический миф говорит нам, что делать дальше. Но представьте, что мы можем выйти за пределы влияние великой матери, уйти от Иокасты и Эдипа, и опустошающего ослепляющего героизма, который так часто приводит к смерти своей женской противоположности, не только “внешней”, но и той, что находится внутри героической психики.Эмерсон называл героя недвижимо центрированным (что также может значить, что он столь зафиксирован, что лишен своей подвижности), мы же можем определить героя как того, кто изувечил свою женственность. Именно для компенсации подобного аналитическая психология столь долго уделяла внимание аниме, как терапии эго (или персоно-) идентификации. Но основные представления об аниме, этот терапевтический сентиментализм, всё равно являются результатом этого психологического стремления к усилению эго. Если бы эго не было столь ограничено героическим мифом, то, возможно, анима бы не несла б на себе чувственность, женственность, душу, воображение, сосредоточенность, нежность и всё остальное. Героическое эго слишком ограничено своей центрированностью на “реальности”, “проблемах” и “моральном выборе".
Возможно, нам больше не стоит полагаться на героическое понимание развития и духа как достижения с помощью борьбы, поддерживания в правильной форме, преодоления темноты ид просветленным эго. Разве это единственный путь для развития личности и культуры?
Анализ, психологическое развитие, становится новой моделью культурального героизма, и потому культурный герой оказывается проанализированной личностью, сублимирующей, интегрированной, целостной и сознательной. А сам анализ, как пусть достижения этой цели, становится мучительным страствием или же божественным испытанием героя.
 И если Фрейд был прав в том, что Эдип является материалом невроза, тогда из этого следует, что эдипальная героика — это сама деятельность невроза (27). Героизм — это тип невроза, а героическое эго — это невротическое эго. Творческий дух и плодородная материя в таком случае оказываются в таком положении, что начинают уничтожать друг друга. И тогда эго-развитие, прообразом которого является герой, тогда также будет обладать и соответствующей герою тенью (отчужденную феминность и компульсивную маскулинность), предопределяя, таким образом, бесплодного и злого сенекса финалом героического пути.
Решительная мужественность — подозрительна. Каким-то образом мы догадывается, что она может быть реакция на привязанность к женщине. И мифические уровни психического поддерживают это подозрение, так как в мифах герой и его противник женского пола неразделимы. Они могут встречаться как на поле боя под крики героя, так и в кровати с его стонами, так как борьба с матерью также является инцестом. Кем бы он ни был, врагом или любовником, его роль всё равно определяется его противником, его полярностью с матерью. Независимо от того, как играть ту роль, которую определяет мать, эта роль всегдя остаётся одной — ролью сына. Юнг писал о подобном героизме: “Но действие такого подвига бывает непродолжительно. Труды героя постоянно возобновляются, все под тем же символом освобождения от матери… Итак, мать является демоном, вызывающим героя на подвиги, но и подкладывающим на его пути ядовитую змею, будущую причину его падения” . До тех пор пока психотерапия мыслит в понятиях развития эго, этого развития никогда не будет достаточно, и конца его не достичь. И вместо того, чтобы быть терапевтами души, мы оказываемся терапевтами (преданными слугами) матери.
Геракл — изначальный образ решительной мужественности, и преимущественно культурный-герой-убийца. Его культ был наиболее распространенным в Древней Греции, хотя его имя значит лишь Слава Геры.Несмотря на то, что богиня стала его противником еще до рождения Геракла, а после его рождения направила к его колыбели двух змей, чтобы убить его, именно Великая Богиня побудила Геракла к его подвигам.
Геракл является одним из многих героев, которых Великая Богиня направила на свершение подвигов ради её цивилизации.
Мы уже так привыкли считать, что сын великой матери, прекрасный и слабый, оставляет свои тестикулы на её алтаре и питает её землю своей кровью, и верить, что героический путь ведёт прочь от неё, и потому мы упустили из виду влияние Великой Богини на процесс формирования эго. Адаптированное к реальности эго — это эго в “ошейнике. Когда мы начинаем воспринимать нашу внешнюю или же внутреннюю жизнь ареной борьбы, состязанием за свет, противостоянием победы и поражения, противостоянием работы и сна, удовольствия и любви, тогда мы становимся детьми Геры. А эго, в таком случае, оказывается материнским комплексом в бандаже.Согласно мифам Гера родила монстра Тифона и вскормила Гидру и Немейского льва. Она причастна к гонениям и убийству Диониса. Гера — “Супруга Противника” .Её родные дети — Арес, ярость войны, и Гефест, вулкан-кузнец.).
Сын маскируется в гиперактивного культурного героя цивилизации, ведь все его подвиги, завоевания, триумфы, вся его слава в конечном счёте служит только матери материальной цивилизации. Герой прошлого любил свои трофеи. Героическому сознанию необходимо чем-то обладать, чтобы иметь возможность продемонстрировать это — эго требуется факт, который подтверждает ему реальность. Целью войны всегда были трофеи, а не только вдохновение борьбы и гордость победы. Но все эти награбленные трофеи вскоре становятся украшениями города, содержаниями домашней жизни, а герой начинает накапливать имущество — героической герой оказывается собирателем.