Черный квадрат

И реализм 19 века гораздо больше, чем идеальные формы эстетических переживаний эпохи Возрождения и Греции.
Мастера Рима и Греции, достигнувшие знания анатомии человека и давшие до некоторой степени реально изображение:
были задавлены эстетическим вкусом, и реализм их был опомажен, опудрен вкусом эстетизма.
Отсюда идеальная линия и красивость красок.
Эстетический вкус увел их в сторону от реализма земли, и они пришли в тупик Идеальности.
Живопись у них есть средство для украшения картины.
Знания их были унесены с натуры в закрытые мастерские, где фабриковались картины многие столетия.
Вот почему оборвалось их искусство.

Экклезиастская усталость Гершензона, столь полно отразившаяся впоследствии в «Переписке из двух углов», заставила его увидеть в Малевиче варвара («папуаса»), не отравленного умирающей культурой. Противостояние цивилизации и варварства было одной из самых популярных мифологем эпохи, резонируя с эсхатологическими настроениями русской интеллигенции в предреволюционные и революционные годы; эта мифологема обусловила и возникновение нарицательного имени «грядущий Хам», которым защитники традиционных ценностей окрестили левых художников.

Оно действительно выстраивает организм, но не залазит в душу соседа, в его психологию, оно не стоит под окном влюбленных или преступлений, оно не стремится в скелете человеческом воплотить художественный образ разбойника или добродетели, оно не кичится богатством дворцов, так же не плачется убогой хижиной. Этого нет в нашем природо-естественном существе, но этому уродству учил академизм; нам нужно молчаливое динамическое сооружение нового мира, чему должны учиться в наших новых велико-природо-опытных мастерских.

Если допустить, что культура человеческого разума есть что-то положительное, нормальное, то она находится в доме умалишенных. Если существует какой-то признак нормального человека, то он во власти умалишенных. И мне кажется, что признак этого человека ещё не вырос из этой болезни, ещё не наступил кризис агонии, ещё мозг его находится в высокой температуре - без памяти, не видящим перед собой не опасности, ни пределов. Все потому признаки культуры порывает в дело своё безумия, творится ужас кровопролития. Все его производство культуры и живет только до тех пор, пока припадок не начался. Так культура за культурой, как волна за волной, делают усилие выскочить на берег, преодолеть его, но каждый приступ безумия разрушает волну.

До сих пор движения его развивается потому, что в конечном предполагает получить благо, и до сих пор благо это выражалось главным образом в харчах, ибо всн духовное движение тоже не исключается из харчевого стремления достигнуть Религиозного блаженства; они сводятся к тому, чтобы, во-первых, получить награду, во-вторых, обещается избавление от всякого тлена и забот земных, как будто в небесном ничего творится не будет. Но интересно, что человек в последнем небе вовсе не предвидит того, что благом будет исключительно духовная молитвы перед вечностью, а все блага на земле заключается в харчевом; очевидно, что харчевой человек не помирится с последним - привыкший видеть благо в харчевом, он захочет видеть их и в небе. Для этого изобретен выход - харчовое тело остается на земле, а душа, питающпяся духом, идёт в небо.