Козлиная песнь

Об этой книге можно сказать теми же словами, какими автор описывает петербургскую улицу: «журчащая, стрекочущая, напевающая, покрикивающая, позванивающая, поблескивающая, поигрывающая». А узнала я о ней на волне увлечения аутсайдерами русской литературы — «Козлиная песнь» была изъята из печати на без малого шестьдесят лет. И немудрено: главные действующие лица — загнивающая поэтическая тусовка, Арлекины и Коломбины, мнящие себя античными богами и погоняемые новой властью. Из бывших декаденди сыплется песок. Все боятся сифилиса, но стихи сочиняют исключительно о сифилисе. Пронзительная, с сумасшедшинкой манера изложения напоминает о двух самых загадочных романах «о пришествии» — название первого, повествующего о рейдерском захвате Сатаной квартиры на Садовой, даже не нужно озвучивать; второй — это «Сожженный роман / Запись неистребимая» Голосовкера, к сожалению, действительно сожженный и полностью не восстановленный. Причем темы сумасшествия у Вагинова проступают даже болезненнее и отчетливее; напусти он в сюжет нимф, оберни все в вакхический реализм — иметь бы роману статус культового и эпохального. Но лишь однажды является в «Песни» потустороннее создание, потусторонний город, и являются не из глубины веков, а из инфантильных фантазий всё той же поэтической тусовки.

Бахтин (который, кстати, становится в ряд к Хайдеггеру, Кундере и Кортасару — всем, в чьих фамилиях я долго по неведению ставила ударение не на тот слог) называл Вагинова (внимание, Вáгинов!) «карнавальным писателем». Наверное, у меня «Песнь» нашла аналогичный отклик, но более девичий: сопереживание скорбящим куклам и смертельно раненым марионеткам, такое себе эмпатическое выслушиванием рыдающего Пьерро («трагедия» переводится с греческого как «козлиная песнь»). Эти трогательные нотки, впрочем, не отменяют то мутное обещание чего-то неприятного, сквозящее даже в самых пасторальных моментах. Все равно что волшебный фонарь вместо сказок Перро показывает порнографические картинки из тех, что так бережно коллекционировал Костя Ротиков. А может, это всего лишь «трупом пахнет», как признается сам автор в предисловии («автор по профессии гробовщик... и любит он своих трупов»). Труп интеллигенции начала XX века выглядит возвышенно и комично. Видимо, придется столкнуться с ним еще не один раз — свое знакомство с Константином Вагиновым я намерена продолжить.

Хотела бы я сказать, что пропала с канала, потому что предавалась языческим ритуалам-тире-вакханалиям и Дионис не хотел отпускать меня в мир смертных. Но, увы, я всего лишь погрязла в судебных тяжбах и меланхолии, а потому хожу, как душа неприкаянная, страдаю, и не могу ни читать книг, ни писать рецензий.

Примерно тем же занимаются герои «Козлиной песни».
Весь роман – местами поток сознания, местами простой рубленый текст социалистической прозы, а местами – метафизическо-философское эссе об интеллигенции с идеалами и устремлениями Серебряного века, не нашедшей себя в условиях социализма.

Рабоче-крестьянская часть меня говорит, что надо б им корову, и вот уже герои вместо бессмысленных шатаний по мрачному Ленинграду и тяжких мечтаний о Бельведерах, Дионисах и Филостратах предаются исцеляющему пролетарскому труду.

А та, другая часть меня, которая не хочет иметь отношения к рабоче-крестьянской, а хочет гулять по осеннему Петергофу и обсуждать поэзию, говорит, что трагедию героев Вагинов прописал мастерски. И если бы не странная форма с красивым и затягивающим слогом, я бы эту трагедию не прочувствовала.

И пока поэтически-возвышенного во мне больше, чем колхозного, я говорю, что роман очень хорош. Он странный, местами непонятный, трагичный, и критики в один голос твердят, что Вагинов – гений. При этом он не известен широкому кругу, и читают его только эти самые критики, хотя по времени написания (20-е годы ХХ века) этот роман должен стать классикой.

Сейчас скажу крамольную вещь: если вы не живёте и не бываете в Питере, пройдите мимо этой книги. Потому что львиная доля удовольствия (или возвышенных страданий) при прочтении вы получаете благодаря атмосфере Ленинграда- Петербурга, узнаванию знакомых улиц и особому, петербургскому настроению.

Иначе же в вас взыграет рабоче-крестьянское эго, и роман будет бесить праздными шатаниями героев, бессюжетностью и непонятными оборотами. Но кто я такая, чтобы судить. Корову б мне.

Советую, но с оговоркой.

Главное, избежать общепринятой обстоятельности рецензирования, с ее неминуемым уводом в литературно-аналитические дебри. Ведь, и без того, множество академических и аматорских работ различной тематики были устремлены к связке [Вагинов “Козлиная песнь”]. Мне представляется, что в большинстве своем, эти усилия реализовались удачей, а значит, можно смело (всецело субъективно и рукою неопытной) попытаться соблазнить очередного сомневающегося или просто бесцельно блуждающего к прочтению.

Для меня, наиболее притягательными, в этом произведении, стали два, взаимообуславливающие друг друга, явления: Puer Aeternus (архетип вечного мальчика) и эскапизм; обнажающиеся в карикатурных обликах главных героев и исследуемые Вагиновым с нозологической точностью.

Пуэрство и эскапические фантазмы ключевых героев зачастую приобретают форму откровенных перверсий: одни коллекционируют осязаемые воплощения дурновкусия и пошлости, другие крадут флешбэки из чужих насыщенных, подлинно прожитых жизней, остальные впадают в примитивное донжуанство (аддикцию, сумасходство, et cetera).

Объединительный признак этих тщательно отобранных патологических состояний - нежелание признавать современность и текущую скудную событийность за подлинное, единственно возможное настоящее. Герои все больше живут в черновик, играют словесными конструкциями, живут ими, живут в них. Создают жизнь чернилами на листках; за поля, следует понимать буквально, не выходят! Важно помнить одно: фиктивная гибель в самовольном заточении, постоянное творческое напряжение, и всепоглощающее увлечение абстракцией — это жертва необходимая для реализации величайшего замысла, последнего желания: служить культуре вопреки всеобщему упадку, вопреки человеческому бесчувствию.

Но что делать, если необратимо гибнешь под обстоятельствами? И вокруг, точно нарочно, иные, пленительные примеры обратного: жизни в моменте, устроенности, обладания, простоты.

• Отчего вы критических статей не пишете? - спросил Асфоделиев. - Ведь это так легко.
• По глупости, - ответил неизвестный поэт, - и по лени. Я ленив, идейно ленив и принципиально непрактичен.
• Воли у вас к жизни совсем нет. Не хотите постоять за современность, не хотите деньги получать.

Спасаться иронией: умалить эту самую современность до фантика, изображающего Кармен, и что силы на ним потешаться. Разорвать замкнутый круг слабыми опытами и подражательством: стать двойником кумира, включить в себя его мир, творить в его манере, принадлежать его любовницам. Стало быть, эти порывы необходимы, поскольку обладают гиперкомпенсирующим свойством и до времени служат защитным механизмом; чтобы уклониться от массовости, чтобы избегнуть трагических компромиссов, чтобы не сойти с ума, чтобы выйти победителем.

Однако, не только действующие лица отвергают действительное и ищут пути сопротивления; современная им реальность, в знак взаимности, тоже не учитывает никого из ее презирающих. Посему, мне ясно представляется следующим конфликт в переплетении сюжетных линий (сбивающем и нередко ускользающим от понимания) - мечтатели против реальности; неистощимое против неизбежного; Которая из сторон окажется поверженной, действительность или ее симулякр?

Здесь читателю предлагается сделать свое предвещание (или, все же, предвещание себе?).

Я не верю в счастливый исход для мечтателей, в особенности для тех, кто страдает комплексом спасителя. Мне всегда казалось, что победит время (всегда настоящее), изнашивая и истощая, все замыслы, все страсти, все восторги, всё. Одни узнают сколь мало желаемым было желательное, сколь бесплодным; другие поймут, что обладание расширяет меру необходимого - думала я о героях в преломлении философии Шопенгауэра. Но спохватившись, добавляла: не все ли равно? Может, они уже победили, невзирая на избираемое ими существование лишением, и сопутствующей ему череде бесконечных душевных опозданий. Главное в другом, их внутренняя жизнь полна тайного значения, способного растворить любые страдательные моменты, любые фрустрации.

Я до бесконечности возражала сама себе, и только ближе к развязке смогла хоть сколько-нибудь определиться.

Вагинов бросил меня в меланхолические рассуждения, ведь я тоже живу в черновик. Для меня, прежде чем произойти, событие отражается в сознании. Как если бы оно уже случилось и привело к таким-то и другим последствиям, успело коснуться эмоциональных отсеков, и так далее. Значит, жизнь все больше, как боязнь череды неудачных склеек, как пакгауз для мечтаний и целей реализуемых только в воображении.

Я не только ощутила себя прообразом главных героев, но и банально осознала, как мало времени впереди. Теперь хочется вырасти из пуэрства и эскапизма как из чрезмерно утягивающих одежд, всему говорить да, податься куда-угодно, будь то зубоврачебные курсы или написание критических статей… Пусть и примитивнейшим образом, но только бы покончить с инфантильными мечтами.

Посему, рекомендую "Козлиную песнь" всем, кто страдает воспоминаниями о призрачном будущем или грезит о прикосновении исчезнувшего мира.

Вот ещё один образ Питера в литературе. Город у которого много имён. Какое из них настоящее?

Интересное происходит в эпоху перемен, как бы это не пугало китайцев. Например перед революцией возрос интерес к оккультизму, появились новые литературные направления. Всё это какое то время держится пока мир не скатывается в нормальность.

Книжку было читать интересно и непонятно. К сожалению я не столь образован чтобы расшифровать фамилии и героев вернее тех реальных людей которые за ними находятся.

Вместе с тем это только придаёт загадочности. Читатель как бы живёт в мире реального Ленинграда того времени, а с другой в мире созданном персонажами этой книге. Мире связанным с античной культурой. Гм странно, вроде читал не итальянскую литературу, но как часто там упоминается Италия да и вообще Средиземноморье.

Подобная литература как двигатель для познания. В этом хочется подражать героям. Узнать новое или создать новое не всё ли равно.

Возвращаясь снова и снова с новыми знаниями слой за слоем снимаем загадочное чтобы понять смысл.

Грустная, смешная и злая книга про вырождение культуры - в конкретных обстоятельствах места и времени. Про то, что когда что-то случается, казавшееся ранее ценным неизбежно умрет - и в силу своей ненужности, и в силу своей никчемности. Гибель Серебряного века уподобляется гибели языческой культуры; карикатурные поэты ходят по Ленинграду, рассуждают о высоком, женятся, становятся стоматологами и аукционистами и думают, что их никто не тронет. Описание Питера середины 20-х годов вполне в традиции Гоголя и Белого; достоевского юродства нет, да и слог у Вагинова очень ясный. Написанная в 27 лет, книга полна безнадежности, потому что знаешь, что как бы автор не отстранялся от своих персонажей, как бы беспощадно не иронизировал над ними, места для него в новом мире тоже нет. 

Роман лучше читать с комментариями, почти все герои имеют прототипов; если пародии на Гумилева или Бахтина очевидны, то Ахматову без подсказок заметить было бы трудно.

Козлиную песнь смогла прочесть лишь со второго раза. Ее очень советовали в одной книжной группе. При первой попытке книга показалась мне невыносимо абсурдной. Какие-то поэты, непоэты, воображаемые люди, автор, вклинивающийся с обращениями к читателям как бы невзначай. И непонятно ничего: сон ли это, реальность и кто там кому привиделся на самом деле. На тот момент книга показалась настолько странной и непонятной, что была благополучно отложена и забыта на целый год.
Недавно зашел разговор о заброшенных книгах, и первой из таких недочитанных вспомнилась именно Козлиная песнь. Наверное, просто настал ее час, потому что впечатление было прямо противоположное. Если описывать язык, которым написана эта «петербургская сказка», то это было бы «поэтичный, мелодичный, звенящий». Автор описывает жизнь творческой интеллигенции в Петербурге 20х годов. Герои его, хоть и являются «людьми искусства», коими они себя считают, но искусство это никому в нынешнем изменившемся мире не нужно. Автор представляет нам настоящий калейдоскоп: неизвестные поэты, философы, бывшие студентки-вузовки, коллекционеры безвкусицы, писали биографы. Все они еще чувствуют себя совершенно юными; верят в «башню культуры», возвышающуюся над этим тоскливым обывательством, читают стихи в коммуналках; пишут книги, которые хранят в сундуке и верят, верят, что все это не напрасно, что на дворе все еще май.

И живут они своими смешными наивными надеждами, не замечая, что все что было «творческой интеллигенцией» умирает. Нет больше Петербурга, есть Ленинград. Кто-то смог приспособиться, стать отличным специалистом, писать «правильные» стихи, и ненавидеть себя за это. А кто-то так и остался стареющим юношей, еще лелеющим прежние надежды. У каждого из них порой бывают моменты, что они замечают как постарели, что они больше не юноши и девушки, что их мечты не нужны теперь даже им самим.

И хоть истории этих героев печальные, в них не чувствуешь трагизма. Даже в их душевных страданиях есть что-то комичное и трогательное.

Нужно ли читать эту книгу?
Если вы испытываете нежную ностальгическую любовь к Петербургу, любите поэзию, творческих людей, какими бы нелепыми они иногда не казались, то обязательно!

Уже в самом названии романа Константина Вагинова «Козлиная песнь» есть посыл, что тон повествования будет насмешливый. Да, это не смех Гоголя – сквозь слёзы, как выясняет автор, участник романа, но всё же довольно печальный смех. Молодые люди утрачивают иллюзии, прощаются со своей мечтой – разве это не печально, не трагично? Неизвестный поэт, не желая изменять самому себе, застрелился. Другие вынуждены как-то приспосабливаться к новой послереволюционной действительности. Учёный-гуманитарий Тептёлкин читает лекции на потребу дня, забросив труд своей жизни. Миша Котиков выучился на зубного врача. Временное, как он надеялся, занятие становится постоянным. Костя Ротиков продаёт мебель с аукциона. Его знания в области барокко не востребованы, но он, по крайней мере, может заниматься другим своим хобби – собирать безвкусицу. Культурный кружок распался.
Почему же всё-таки не трагедия, а её буквальный и искажающий смысл перевод с древнегреческого – «козлиная песнь»? Под конец Тептёлкина начинают одолевать сомнения: является ли он, столь погружённый в культуру, преданный ей, частью этой культуры? Отличается ли он по большому счёту от какого-нибудь бухгалтера?.. С другой стороны, автор применяет в романе приём отстранения. Задаёт в начале и ещё раз подчёркивает в послесловии, что это представление. Очнись, читатель, перед тобой не живые люди, а персонажи. Потому козлиная песнь.
Однако читатель знает, что за персонажами стоят прототипы, и вообще – какой трагедией оборачивается для многих смена эпох.

Скажу сразу, книга пришла ко мне не вовремя. Я не могу сейчас её оценить по достоинству, так как настроена на совершенно иной лад, и юношеский ломано-сумасбродный, высокопарный и манерный стёб автора над современным ему литературным обществом Петербурга, кажется мне вторичным и утомительным.

Роман Козлиная песнь(1928) вышел почти одновременно с книгами "Двенадцать стульев" (1927) и "Мастер и Маргарита" (1928), где тоже изрядно досталось собратьям по перу. Видимо время было такое или литературная мода. Многие из прототипов узнаваемых персонажей Вагинова обиделись на него, прочитав роман. Что ж, - их можно понять - мне тоже показалось, что он безжалостен и жесток почти как ребенок с увеличительным стеклом, подпаляющим крылышки предмету исследования.

Возможно, я не бросила бы роман, не окажись он весь как на одной ноте, однообразным и затянутым, когда мне все равно, что произойдет с его картонными действующими лицами, потому что трагические судьбы многих прототипов мне известны, а посему
тут "равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух"

Книгу не заношу в недочитанные, потому что свои отношения с ней я выяснила, с середины до конца пролистала и возвращаться к ней более намерения не имею.