Убить некроманта

— А можно, — говорю, — я побуду хорошим для тебя? На пробу?
Она расхохоталась.
— Ну уж нет, дорогой! Вот если бы я была героиней легенды — о, тогда бы я обожала Ричарда, ты бы меня украл, и я бы спросила, где ты прячешь ключ к своему каменному сердцу. А у тебя случился бы приступ желания побыть хорошим — и ты рассказал бы мне об этом. Ты знаешь, все жестокие чудовища рассказывают, где хранят ключи от каменных сердец, своим любимым женщинам… а те выбалтывают про это благородным героям вроде Ричарда. По крайней мере, так в балладах поётся — но я, благодарение Создателю, не героиня этого вздора.
— То есть, — говорю, — ты бы не стала рассказывать?
Она потёрлась щекой о мою руку.
— Ричарду? Даже под пытками.
Мы оба не строили никаких иллюзий. Разве что время от времени припадало желание поиграть.
— Здорово было бы, — говорил я тогда, — убить Розамунду и жениться на тебе.
— Дольф, — смеялась она, — ты бредишь. Я замужем.
— Ричарда тоже убить, — говорю.
— И у нас родится дитя с претензиями на обе короны…
— …и мы объединим Перелесье и Междугорье в одну непобедимую державу…
— …а дитя будет фантастической сволочью — с проклятой кровью батюшки и тонкой стервозностью матушки …
— …ещё бы — ведь матушка будет сама его нянчить. Так что он ещё учудит что-нибудь такое, от чего его корона воссияет над миром, а мир содрогнётся…
— …да уж, учудит — вроде того что сделал ты, Дольф. — И мы оба начинали хохотать.

Последний Совет я собрал только для того, чтобы поставить двор в известность.
Вельможи смотрели на меня безумными глазами, когда я сообщил о своём решении. А сказал я вот что.
Я отправляюсь на войну один, в сопровождении только мёртвой гвардии. Живые понадобятся здесь, в стране должен быть порядок. Это во-первых. Во-вторых, моя метресса, баронесса Марианна, вероятно, родит в начале мая — на случай если я не вернусь к этому времени, объявляю сейчас: дитя моё. Бастард короны Междугорья со всеми полагающимися правами. И наконец, в-третьих: если во время моего отсутствия премьер и канцлер доведут страну до голодных бунтов, то по возвращении я повешу обоих.
Всё это выслушали в гробовой тишине. И прямо из зала Совета я вышел во двор, где ждали мёртвые гвардейцы-скелеты верхом, в своих сияющих доспехах — числом уже десять штук — и мой осёдланный конёк. Я выехал из столицы вечером, под примкнутым штандартом Междугорья, и на этот раз меня никто не провожал, кроме случайных зевак, которые шарахались от мертвецов.
Вот и всё.

Оскар преклонил колено. Он восхитился масштабом замысла. Ему хотелось сопровождать меня лично. Мне хотелось того же, но я боялся до ледяного кома в желудке, что в такой рискованной передряге, как война, могу потерять ещё и Оскара. Князь был последним существом на этом свете, которого я пo-настоящему любил, и вдобавок лучшим из моих Советников. У меня не хватило мужества им рисковать.
Я запретил ему. И впервые за время нашего знакомства он не нашёлся, как съязвить. Он поцеловал мою руку и грустно сказал:
— Мой дорогой государь, вы — сумасшедший мальчик. Мои молитвы не дойдут — и мне будет вас не оплакать, ваше прекрасное величество, поэтому вы должны вернуться.
Я ему пообещал, как обещает своим друзьям в подобном случае любой наёмник. И Оскар поверил моему обещанию не больше, чем друзья наёмника.

Я спал до утра. Просто спал, а этот «убийца» дремал на краешке моего ложа. И мой Дар улёгся, как догоревший пожар — в угли. Даже не будь в спальне мёртвых, я спал бы, как младенец, в присутствии Нарцисса.
Мой Дар игнорировал его особу как опасный предмет.
А в спальне моего драгоценного дядюшки в ту ночь было действительно очень тепло. Так что я выспался, и спина моя утром не болела. И Нарцисс помог мне застегнуть на плечах панцирь который наконец, сделали как следует по моей скособоченной фигуре, а потом пошёл со мной.
Когда я спустился в главный зал, на меня смотрели. Жадно смотрели — впивались взглядами, искали на моём лице следы действия яда, я полагаю. И дядюшка улыбался нежно и умиротворённо. Как будто уже стоял у моего гроба, сердечный. Тем более — Нарцисс выглядел так спокойненько. И дядя опять недосчитал — я думаю, принял это спокойствие за чувство исполненного долга.
Я решил своим родственникам удовольствия не портить.

Верный мой Бернард ничем мне помочь не мог — он даже пугнуть бы никого не мог, невидимый для большинства смертных. Разве что разбудить меня. Но это же не всегда решает дело: в драке я никогда не отличался, и владеть оружием меня не учили, а Дар спросонья не применишь. Обращаться к Оскару я не посмел. Как-то неловко показалось: «Князь, всё брось, беги меня охранять», — так, что ли? Он ведь и так ко мне пришёл той ночью, когда отца бальзамировали. Пытался утешать, поцеловал… Милый друг, утешение метели, нежность мороза…
Поэтому я решил устроить себе охрану довольно радикального толка. Привёл двор в такой ужас, что светские кавалеры не могли шляпы носить — волосы дыбом стояли.

Похороны утомили меня до полусмерти, все силы вытянули.
Погода, помню, стояла мерзкая, тяжёлая такая оттепель, пасмур, сырость, грязь… Тучи прямо на башнях лежали, мокрый снег валил, и воздух был пропитан влагой — на виски давил. И вся эта мрачная суета…
Маменька ко мне приходила плакать и молиться. Бранила меня на чём свет — грозилась в монастырь уйти, но не ушла, уехала в дарёное имение. За ней её имущество везли на целом караване повозок. Ей, вроде бы, теперь полагалось всю жизнь в трауре ходить, но она свои церемониальные тряпки и украшения прекрасно забрала с собой. Несколько сундуков с золотом, бриллиантами и прочим подобным. А нищим опять кидала медяки из кошеля, милосердная моя…