— А что тут такого? Я, когда замуж за тебя выходила, совсем не умела готовить. Научилась же.
— О да, твою первую курицу я помню до сих пор…
— С перьями и потрохами? — хихикнул Толик.
— Фи, как банально! — фыркнула мэтресса.
— Обижаешь специалиста… — На суровом лице Амарго промелькнула ностальгическая усмешка, — Прихожу домой — курица вскрыта и препарирована, потроха разложены по блюдечкам, а жена с пинцетом и скальпелем в задумчивости над всем этим стоит и вопрошает в пространство: «Интересно, а черепную коробку вскрывать надо или куриные мозги отдельно не готовят?»
— И как ты удержался от комментария, который сам напрашивался! — сквозь смех простонал эльф.
— А я и не удержался… — Мэтр опять усмехнулся, переглянувшись с супругой, которая по-детски хихикнула, тоже вспоминая молодые годы. — И в тот миг я как никогда осознал, что хладнокровие порой искупает все возможные недостатки жены-хирурга. В меня не полетела скалка, тарелка или курица, меня даже не обозвали ничем неблагозвучным. Стелла, не оборачиваясь, указала скальпелем на одно из блюдец и сугубо информативным тоном заметила: «Это самец».

Рукоделие Ольге всегда давалось тяжело. В отличие от стряпни, с которой проблем не бывало, и уборки, которой препятствовали, честно скажем, банальная лень и повышенная терпимость к беспорядку, попытки приобщиться к высокому пошивочно-закроечному мастерству оканчивались обычно плачевно и убыточно. Не выдерживали они столкновения с ужасающей врожденной бездарностью. Заштопать носок, стянуть стрелку на колготках или вышить рядок-другой кривеньких крестиков, обладающих неповторимой индивидуальностью, Ольге еще было под силу. Но скроить даже простенькую прямую юбку, следуя четким и понятным указаниям инструкции, или же собрать в одно целое детали выкройки из журнала «Бурда Моден» оказывалось свыше ее скудных талантов. Мысли же о том, чтобы уже готовую вещь каким-то образом распороть и сшить заново, подогнав по фигуре, приводили Ольгу в такой ужас, словно ей предстояло поупражняться в полостной хирургии на живом человеке.

— Донья Кристина, — вежливо позвал Рельмо, полагая, что именно так звали хозяйку, а Казак, как обычно, переиначил ее имя на свой лад. — Мне нужно с вами поговорить. Не могли бы вы выйти в комнату? Являться необязательно, я и так увижу.
— Ой, может, не надо… — донесся из-за печки донельзя смущенный женский голос — Можно и так поговорить…
— Да можно, конечно… Но все же удобнее разговаривать, видя друг друга. В чем проблема?
— Ой, нет, лучше не надо… — На этот раз в голосе почудился даже некий намек на кокетство.
Некоторое время ушло на тактичное выяснение причин неожиданной скрытности уважаемой дамы, и к приходу Казака Максу все же удалось вытянуть из привидения чистосердечное признание, совершенно бредовое, на его взгляд. Дама страшно стеснялась показаться перед «таким представительным кабальеро» в том виде, в котором ее настигла смерть, то есть не одетой подобающим образом.
— Что вы, сударыня, это такие условности… — начал было Макс, но тут явился Казак и прервал их куртуазные расшаркивания простецким заявлением:
— Христя, ты что, сдурела? На старости лет вздумала из себя благородную девицу корчить! Вылазь какая есть, можно подумать, я тебя не видел в исподнем и без оного, и можно подумать, я не знаю, что в тебе восемь пудов было при жизни!