И вдруг на глаза Дина навернулись слезы, он встал и, позабыв о дымящейся на столе еде, вышел из ресторана. Я решил, что он больше не вернется, но был так взбешен, что меня это ничуть не встревожило, - на мгновение я попросту спятил, и это обернулось против Дина. Однако от вида брошенной им еды мне стало грустно так, как не было долгие годы. Я не должен был этого говорить... Он так любил поесть... Впервые он так бросает еду... Ах черт! Во всяком случае, этот его поступок говорит о многом.
Дин постоял на улице ровно пять минут, а потом вернулся и сел.
- Ну, - сказал я, - и что же ты там делал? Сжимал кулаки? Ругал меня, сочинял все новые шуточки на предмет моих почек?
Дин молча покачал головой.
- Нет, старина, нет, ты очень ошибаешься. Если уж хочешь знать...
- Ну, рассказывай. - Все это время я говорил, не поднимая глаз от тарелки. Я чувствовал себя последней скотиной.
- Я плакал, - сказал Дин.