Милые кости

Если тебе дадут линованную бумагу, пиши поперек

В этот миг к Джорджу Гарви впервые пришло четкое осознание: плохо быть ребенком, плохо быть женщиной. Хуже некуда.

Когда мёртвые отпустят живых, - говорила мне Фрэнни, - живые смогут жить дальше.

Сама не знаю по какой причине, но терзавшая меня тревога (воцарится ли в доме согласие? надолго ли воссоединились родители? найдет ли Бакли, кому излить душу? исцелится ли мой папа от своих недугов?) притупилась, а вместе с нею притупилось и желание непременно видеть скорбь моих близких. Впрочем, тревога до сих пор нет-нет да и нахлынет вновь. Как и скорбь. И так будет всегда.

«На кончиках перьев воздух, у основания — кровь. Я подбираю косточки; скорблю, что они, как разбитое стекло, не знают света… и все же пытаюсь собрать эти осколки воедино, скрепить, чтобы убитые девочки ожили».

— Кошка падает с десятого этажа и приземляется на все четыре лапы. Ты ведь о таком читал, хотя сам не видел.

На небесах женщины бросали к ногам розовые лепестки при виде Рут Коннорс.

Рут упала на дорогу. Это я сама видела. Мистер Гарви, никем не замеченный, никем не любимый, никому не нужный, унесся прочь — это я пропустила.

Каждый день — знак вопроса.

Прильнув к дедушкиной груди, я вдыхала стариковский запах, схожий с папиным, только пронафталиненный, запах плоти на Земле, запах неба на небесах. Кумкват, скунс, отборный табак.