Цитаты из книги На мохнатой спине

Уж много мне приходилось притворяться на работе, в обществе благоухающих набриолиненных стервецов, что с умным видом и без малейших угрызений объявляют чёрное белым, а белое чёрным; в ответ до судорог в мышцах хочется по-пролетарски засветить чем попало в наглые рыла, а приходится жевать сопли с сахаром: рады отметить общность основных наших подходов… остающиеся разногласия не могут помешать нам координировать усилия в деле достижения… Зато дома я всё это сбрасываю и даже слова нечестного сказать не в состоянии, и на лице у меня всё написано. Дома я беззащитен.

Жизнь – капкан. Его стальные челюсти лязгают, стоит тебе появиться на свет. Некоторое время ты вообще не можешь понять, что произошло, потом начинаешь приспосабливаться. Но рычишь ли ты, вздыбив шерсть, на каждого, кто приближается, или с надеждой ждёшь, не подойдёт ли кто и не вызволит ли из зазубренных тисков, или яростно пытаешься отгрызть пойманную жизнью лапу и хоть так освободиться, или только и занят тем, что уныло слизываешь кровь с развороченного мяса, тщетно пытаясь унять боль, – длину цепи капкана ничем не изменишь, и кончается всё одинаково.

– Капитализм – мерзейшая вещь… Он делает ставку на эгоизм и корысть. На всё самое подлое, даже извращённое, называет это правами человека и потому побеждает. А стоит лишь попробовать опереться на лучшее – на сострадание, честь, любовь, бескорыстие, преданность, – получается гнёт. Неужели человек и впрямь дрянь? Придумай мне, чем с капитализмом можно бороться, кроме расстрелов, – страстно попросил он вдруг. Его жуткие глаза сделались умоляющими, и это было, пожалуй, жутче жуткого. – Придумай, пожалуйста.

– Понимаешь, я тревожусь очень. Если нынешних молодых положат, другого шанса уже не будет. Кризисы перепроизводства возможны не только в материальной сфере. Перепроизводство смыслов куда страшней. Капитализм захватывает область идеалов. Даже мечты становятся товаром. Я же вижу, скоро из всех дыр полезут говоруны, и каждый будет предлагать свой вариант светлого будущего. А волноваться будут лишь о том, как бы выкачать из простаков побольше денег для благоустройства собственного настоящего. На каждого рядового окажется по пять комбригов и пятнадцать политруков, и всё пойдёт вразнос.

– Одно могу тебе обещать, – проговорил он почти мстительно. – При следующей ротации этот Карнаухов у меня загремит. Нельзя при власти оставлять людей, которые шлют вот такие шифровки. Они вообще людей сгноят, всех без разбору. Без категорий. Не напасёшься на них. – Коба, погоди. Ведь тем, кто будет вязать его и его аппарат, волей-неволей придётся стать ещё хуже! Он вздрогнул и посмотрел на меня исподлобья так, что я понял: если я и не перешёл черту, то уж всяко топчу её. Потому что поставил под сомнение его судорожную, последнюю надежду очередной ротацией наконец-то очистить мир и оставить в нём лишь тех, кто пригоден к коммунизму. Он понял, что я это понял. Надо отдать ему должное: людей он понимал.

– Коба, дорогой, но ведь социальные взрывы иногда и происходят из-за того, что окостеневшие режимы становятся раздольем для пройдох и болтунов, а честным работягам ходу нет. Всякий род деятельности, всякое мировоззрение даже – революция, патриотизм, наука, кинематограф, что угодно – становятся всего лишь кормушкой для отдельного междусобойчика. Никого со стороны к своей кормушке не подпустят нипочём. Самим же всегда не хватает! Это и при социализме может случиться, ведь люди хотят есть послаще при любом строе. Просто кормушка устроена чуть иначе.

– Знаете, я романтику как-то иначе себе представляла. Я заинтересовался совершенно искренне. – Как? – Ну… Погода-природа, любовь-морковь… Звёзды, соловьи… А иногда для остроты – мы сидим себе под цветущим кустом, и тут фашистский шпион ползёт. Мы его в четыре руки вяжем и тащим в ближайший райотдел НКВД. Потом, натурально, опять под куст. Усталые, но довольные. Пока смерть не разлучит нас. А тут, получается, я – до гроба, а мужчина мой – до свистка. – У нас советская романтика, Надя. – А-а… – понимающе сказала она. Подумала и добавила: – Плохо моё дело.

– Твой отец воевал, Надя? – тихо спросил я. – Нет, конечно. – Она повела плечиком. – Он же учёный. И вот тут меня пробило. Это было так по-детски… Так безответственно. Мне позарез хотелось стать таким же хотя бы на один вечер, хотя бы на часок. Чтобы ну немножечко отдохнуть. Бессильная ответственность меня душила. За твоей спиной – дом, жена и сын, и некому, кроме тебя, остановить прущий танк, а у тебя – ничего, голые руки. Девочка просто излучала эту желанную, долгожданную безответственность. Она меня всё-таки заразила. Всё-таки это был вирус. Если бы люди не умели становиться безответственными хотя бы ненадолго, никто бы ни в кого не мог влюбиться. Бомбы сыпались на востоке, на юге, на западе. Они уже висели над нашими головами. Сидевшую напротив безмятежную девочку невозможно было в этом убедить, объяснить ей хоть что-то. Её можно было только прикрыть собой. Но, заслоняя женщину от бомбёжки, рискуешь оказаться на ней.