Боль

Васька работал и пел. "Богатыри" полыхали на стенах. Стены стали похожими на зеркала.
Анастасия Ивановна, глядя на его галерею, морщилась.

• Их бы к вам, в Эрмитаж, - заявлял Васька нагло. - К Рембрандту. Думаю, устояли бы.

На собраниях Веру критиковали - чтобы одевалась скромнее. А одевалась она, если разобраться, скромно, но почему-то очень красиво, без морщинок и лишних складок.
Она и сейчас такая была, словно только что из-под душа.

Сколько их привезли с войны - пистолетов! Кто сдал своевременно. Кто выбросил: много их в речках, в колодцах, в люках. Кто позабыл о них, засунув в случайную щель. Кто продал - для мести ли, для разбоя. Но были и выстрелы, вернувшие солдат туда, на немые поля войны.

И противоположная, через двор, стена дома открылась Ваське вдруг печальным счетом окон - памятью выгоревших на войне душ.

А ее стерва мать говорит мне в парадном: "Хорошие все погибли..." А я пришла к ней домой и прямо с порога: "Да, - говорю. Хорошие все погибли. И ваш муж помер, и дочка ваша Нинка погибла, а вы, тетя Саня, живете".

- Ты чего голосишь? Или у тебя опять помутнение?

• Ни в коем случае, - сказал Васька, спрыгнув на пол. - Могу дыхнуть.

Поднял с раскрытой, пожелтевшей уже ладони "вальтер", сунул за пазуху.
Парабеллум бы Васька не взял. Парабеллумов Васька терпеть не мог за их неприкрытый машинный вид. По Васькиному разумению, они и называться должны были не пистолетами, а "мордмашинен".
Парабеллум бы Васька домой не привез. Неприятно.

- Вася, была бы жива Нинушка, как бы она на тебя на пьяного-то посмотрела бы?

• Если бы она была жива, я бы и не пил. Не с кем мне, тетя Саня, быть. И любить мне некого, и жалеть мне некого - только тех, кого нет.
• Что же, и друзей у тебя нет?
• Нету. Старых нет, а новых друзей не бывает...

А Ваську всё убивают и убивают. И опять он спасается в детстве.

А матрос один молодой полюбил ее горячо. Она забеременела. И он привез ей мешок картошки: мол, хочешь сама ешь, хочешь - продай и сделай аборт. Мы, говорит, матросы, всегда можем войти в положение.

Тут бы и накричать на них - мол, оставьте меня, укушу! Захрипеть. Удариться головой о чьи-то неосторожные очки. Его пожалели бы - нервный шок. (Все грамотные!).

Лёнчик Сиверс перед Васькой возник.

• Псих, дай закурить. - Был Лёнчик уже в башмаках, какие железнодорожным рабочим дают и в горячих цехах. - Подарили, - соврал он, отводя глаза (не застервел, значит).

- Культурному человеку, профессору или народному артисту, качество подавай - ровность. Чтобы чисто и без полета фантазии. (…) А растратчик, он дворец хочет. Чтобы коридор у него был под мрамор, сортир под малахит, ванная руж-бордель. Пилоны, зеркала, антаблемент, розетки. Некоторые плафоны просят с изображением себя в римской тоге. Короче - альфрее. Мы ему альфрее и запузырим.

Детей во дворе не было - дети играли на пустыре за домом в только что закончившуюся войну.

На душе было брезгливо и неопрятно, как после веселья в честолюбивой и любвеобильной компании. В голове мысль проплыла медленная: "Пронесло", - мысль, которая всякий раз отнимала силы, оставляя его как есть голенького, и нужна была воля, чтобы подниматься для жизни. А начинать жизнь хорошо с действия, с самого заурядного - хоть с умывания, хоть с закуривания.

Совсем недавно Ваську вызывали в комитет комсомола, спрашивали, на что живет. Вас, мол, на барахолке видели несколько раз с сомнительными рулонами.

• И не надо сомневаться, - сказал им Васька. - Я живописью халтурю поставляю на барахолку ковры.

"Протезы, - отметил Васька. - Вот почему он так спокойно стоит, когда вся барахолка пляшет на морозе. Господи, неужели он будет мне объяснять про героизм? Про то, как кровь за родину проливал?"

Никто не чувствует боль и одиночество солдата более полно и чутко, чем другой солдат.

- Глянь! Как у нас. То же самое бескультурье.

Солдаты принесли с войны боль души, боль костей, а некоторые, и в том числе Васька, - боль обескровленного контузией мозга.