Боль

Васька работал и пел. "Богатыри" полыхали на стенах. Стены стали похожими на зеркала.
Анастасия Ивановна, глядя на его галерею, морщилась.

• Их бы к вам, в Эрмитаж, - заявлял Васька нагло. - К Рембрандту. Думаю, устояли бы.

На собраниях Веру критиковали - чтобы одевалась скромнее. А одевалась она, если разобраться, скромно, но почему-то очень красиво, без морщинок и лишних складок.
Она и сейчас такая была, словно только что из-под душа.

Сколько их привезли с войны - пистолетов! Кто сдал своевременно. Кто выбросил: много их в речках, в колодцах, в люках. Кто позабыл о них, засунув в случайную щель. Кто продал - для мести ли, для разбоя. Но были и выстрелы, вернувшие солдат туда, на немые поля войны.

И противоположная, через двор, стена дома открылась Ваське вдруг печальным счетом окон - памятью выгоревших на войне душ.

А ее стерва мать говорит мне в парадном: "Хорошие все погибли..." А я пришла к ней домой и прямо с порога: "Да, - говорю. Хорошие все погибли. И ваш муж помер, и дочка ваша Нинка погибла, а вы, тетя Саня, живете".

- Ты чего голосишь? Или у тебя опять помутнение?

• Ни в коем случае, - сказал Васька, спрыгнув на пол. - Могу дыхнуть.

Поднял с раскрытой, пожелтевшей уже ладони "вальтер", сунул за пазуху.
Парабеллум бы Васька не взял. Парабеллумов Васька терпеть не мог за их неприкрытый машинный вид. По Васькиному разумению, они и называться должны были не пистолетами, а "мордмашинен".
Парабеллум бы Васька домой не привез. Неприятно.

- Вася, была бы жива Нинушка, как бы она на тебя на пьяного-то посмотрела бы?

• Если бы она была жива, я бы и не пил. Не с кем мне, тетя Саня, быть. И любить мне некого, и жалеть мне некого - только тех, кого нет.
• Что же, и друзей у тебя нет?
• Нету. Старых нет, а новых друзей не бывает...

А Ваську всё убивают и убивают. И опять он спасается в детстве.

А матрос один молодой полюбил ее горячо. Она забеременела. И он привез ей мешок картошки: мол, хочешь сама ешь, хочешь - продай и сделай аборт. Мы, говорит, матросы, всегда можем войти в положение.