Виктор Васнецов

Конечно, это не биография, а фантазия на тему. Написанная в псевдосказовой манере, "с красивостями" ("Солнце словно прикрыло веками глаза, чтобы не разбудить детей невзначай"). Причем, хоть и выпущена в солидной серии, написана скорее для школьников: короткие рубленные предложения, пропущенные логические связки, разжёванная мораль и слюнявые сентенции ("Как в завязях – будущее плода, так в детстве – устремления к высокому, к прекрасному, но и червоточина изъянов"). Вообще ощущение такое, что то ли материала о Васнецове сохранилось мало, то ли автор поленился его отыскать и потчует читателя плодами своей фантазии. Много этнографических деталей, исторических отступлений (такое ощущение, что у Бахревского остались намётки от прежних книг, и их надо было куда-то вставить), и сам Васнецов за морем вспомагательных деталей просто теряется.
Вообще эта книга из тех, что чем дальше, тем больше раздражают. Раздражает своей ыставленной напоказ "русскостью", раздражает однобоким, каким-то примитивным отношением к живописи, раздражает элементарным неумением создать характер - половина героев у Бахревского на одно лицо - благодушно-благолепное. Понятно желание Бахревского, самого родившегося в провинции, эту провинцию возвысить, а стольные города пнуть. Но уж больно мелко получается. Понятно и желание попутно пнуть заграницу: для истинного русака (стилистика Бахревского) все беды идут оттуда. В конце концов пошлость начинает зашкаливать. Русские художники как на подбор выглядят самовлюблёнными надутыми дураками. Дочитывала по диагонали, старательно пропуская многочисленные авторские отступления.
Последняя страница - "Основные даты жизни и творчества Васнецова" - самая содержательная.

Виктор Васнецов. Кто не знает этого художника? Кто с детства не влюблен в 3-х богатырей, Аленушку, серого волка? Кто не стоял в Третьяковке, раскрыв рот, перед огромными, сказочными полотнами? Народный, былинный, родной – все это о нем, о Васнецове.

Все верно. Виктор Васнецов – это эпоха в русском искусстве, воспоминание о русской старине. Он возродил образы, давно исчезнувшие во времени. Он дал жизнь русским религиозным росписям в храмах. Его палеолитический человек украшает Исторический музей.

Но до этой книги я и не знала, насколько мне близок Виктор Михайлович. Больше всего меня удивила схожесть моих воспоминаний и воспоминаний Васнецова об Италии. «Рафаэля хочется сравнить с Моцартом, а Микеланджело – с Бетховеном». Да, именно так. Именно так я и видела Рафаэля и Микеланджело, в мелодиях. Поразительно. И воспоминания Васнецова о Ватиканском соборе: «Храм Петра велик, но холоден. Одна вещь – Богоматерь с умершим Христом на руках («Pieta’») Микеланджело». О, да. Я помню, как, завороженная, стояла у бронированного стекла и плакала, не в силах уйти. И совсем не помню оставшиеся шедевры гигантского собора. И солнечное золото Святого Марка в городе, что раз в сто лет является из морских пучин. Удивительно, как настолько русский художник может быть таким родным в воспоминаниях об Италии.

Конечно, сама книга не перечень фактов. В ней много размышлений автора, его выводов и мыслей. Наверное, поэтому биография быстро читается, и легко запоминаются основные вехи судьбы художника. Прочитала с удовольствием. Приятными моментами были встречи на страницах книги с Поленовым и Репиным, чьи биографии я уже прочитала.

«Художник должен узнавать свой народ не только по лаптям.»

«После побоища Игоря Святославича с половцами»

Сразу следует сказать, что данная книга построена большей частью на диалогах, а не на фактах. А значит – является большей частью выдумкой автора. Правда, следует отдать дань автору и признать, что диалоги эти не бессодержательные болтовня, а размышления, временами граничащие с философией. Чего стоит только фразы «– Об истинах не гадают, истины знают», или «– Богослужение есть богопочтение или благоугождение богу, выражающееся в молитве и других священных действиях.» Вот только из этой философии торчат заячьи уши большевистского интеллектуального ригоризма, если так можно выразиться. Настолько грубо пытается автор сузить мир 19-го столетия к кучке кем-то избранных сомнительных деятелей, что просто диву даешься. Вот не было никаких других светил в то время, кроме вездесущих Тургенева, Достоевского, Короленко и иже с ними. Если приходится хвалить Пушкина, то хвалят лишь сомнительные произведения Александра Сергеевича, с сомнительным душком исторической заказухи. Как будто ничего другого Пушкин не писал, кроме «Полтавы» и «Годунова». Васнецов, кстати говоря, собирался рисовать картины на темы пушкинских народных сказок, но как то тоже вышло у него все показушно и однобоко. Автор сперва говорит, что народная мудрость рождается самой жизнью, а потом начинаются искусственные облачения искусственной народной мудрости в искусственные же рамки искусства. Начинают танцевать от русской печки, с гордостью говорят об этом, да только танец тот оказывается заморским. Получается, что почти все портреты, так активно закупаемые Третьяковым, или выставляемые на выставках тех лет, могут соревноваться по своей ненатуральности и необъективности с современными политическими шоу, в которых участвуют одни и те же персоналии на протяжении многих лет и кои, почему-то считаются народными и подлинными. Васнецов, нарисовав несколько иллюстраций к сказкам и пословицам, внезапно получает возможность расписывать храм. И не стал ли этот важный заказ для него возможным только благодаря тому, что он одновременно согласился иллюстрировать пресловутую затычку в бочку то ли русского, то ли еврейского, то ли советского искусства. Речь идет о «Слове о полку Игореве», воплощением позора русского воинства, сделанного кем-то примером русской славы! И вот уже даже поляки делают переводы этого «шедевра». Те самые поляки, которые в соседних томах ЖЗЛ мечтают обрести свободу от имперской России. «Адам Красинский вышел к нему с прекрасным изданием «Слова».
– Скажите, вам не странно видеть это: ссыльный поляк, католик, в сане – занят переводом книги народа, у которого он, хоть и в почетном, но – плену. «Слово о полку Игореве» – великая книга. Если культуру представить себе цветущим лугом, то этот цветок – не один из множества, но достояние луга. Он – прекрасен. Через него я пришел к любви. Я люблю русский народ, не испытывая никаких симпатий к вашему, оно и наше – увы! – самодержавию. Но слава богу! Правительство и народ – не одно и то же. Вы это позже поймете.» По рекламе «Слово о полку Игореве» может сравниться лишь с восхвалением Петра I. А первые картины Васнецова – снова совпадение? – были куплены тем же Красинским, словно в награду за иллюстрации к слову о полке. Потом Васнецов попадает к Крамскому. Он уже не самостоятельная деталь в мироздании, а глиняная свистулька на передвижном столике розничного торговца. Правда, картины его почти не пользуются спросом, передвижники никак не способствуют его успеху. Но, тем не менее, он не расстается с ними. Васнецов иллюстрирует различные сборники оружия, как древнего, так и современного. А потом его берут в издание с кричащим названием «Будильник». Пропуском в это издание становится продажа частички его совести. Ему прямо говорят, чего от него ждут. « нам нужно, чтобы явление, вынесенное на страницы журнала, было подвергнуто осмеянию.» Это был предвозвестник Шарли Эбдо нашего времени. Но многие, если не все рисунки Васнецова того времени были утрачены. Если верить легенде. Кстати, хозяйка «будильника» просто развела Васнецова на игру в карты и тот продулся в пух и прах, поставив на кон плату за свои будущие работы. Васнецов от природы был наделен изумительным даром простоты. Вероятно, потому ему и доверили оформление детской азбуки, которая вышла огромным тиражом. И еще он рисовал иллюстрации к сказке «Конек-горбунок». Правда, случайно, или нет, но эти иллюстрации стали почти повторением заземленных, маловыразительных рисунков Рудольфа Жуковского, иллюстрировавшего «Конька-Горбунка» для дешевого народного издания. Достоевский, один из героев советской школьной программы, оказывается и в искусстве разбирался. Он писал статьи, позволяя себе в них выносить суждения, кому из русских художников пристало называться русским, а кому нет. Кому можно выставляться за рубежом, а кому лучше не отсвечивать. Снова поражает прямая заказуха текста статьи, в которой Достоевский грубо разделывается с такими, как Перов, но хвалит до одурения Репина. Хотя и тут, почти сразу включает заднюю: «…наконец речь шла о Репине, о «Бурлаках». О них было сказано просто и хорошо, и особенно хорошо было то, что Достоевский сравнивал Репина с Гоголем. Он так прямо и сказал: «…фигуры гоголевские!» И тотчас, правда, засомневался: «Слово это большое, но я и не говорю, что г-н Репин есть Гоголь в своем роде искусства. Наш жанр до Гоголя и до Диккенса не дорос». Самому же Васнецову досталось от другого ценителя изобразительного искусства, от самого Льва Толстого. «От Льва Николаевича Толстого досталось Виктору Михайловичу Васнецову. Превознося Ге, называя его одним из самых великих художников всего мира, он почему-то противопоставил ему Васнецова, которого поместил в ряду художественных пустышек.» Получив взбучку от таких «критиков», Васнецову приходится ехать на учебу к господам в Париж. Впрочем, и это ему не помогло. Такое ощущение, что его просто держали на коротком поводке, как дворового пса. И свои картины не позволяли рисовать, и заказы не давали. Крамской не принимал его работы от слова вообще. Но в печати его называли очень талантливым. Но ничего не платили. «Приняли в Товарищество, Москва приняла, в печати известным величают, и – ни копейки, хоть по миру ступай.» Такое чувство, что специально хотели заставить Васнецова решиться на что-то, заставить выполнить какой-то заказ, возможно на очередную историческую тему. Ведь в то время многие художники, даже не совсем интеллектуально развитые, внезапно стали историками. Поленов писал терема XVII века, Суриков «Утро стрелецкой казни», Репин «Царевну Софью». Вездесущий Стасов кружил коршуном вокруг и давал свои пояснения исторических событий безграмотному плебсу. «– А ты знаешь, почему Гришку Отрепьева в пушку сунули? Думаешь, потому, что поляков привел? Отнюдь! Грех его был куда как тяжек! После обеда не спал, попирая заветы русских дедов и прадедов. Так что отступники!
– Я смотрю, силен ты стал в российской старине.
– Ну а как же! Стасов мне такие книжки поставляет! Хоть голова моя и дырява, да кудревата, кое-что в кудрях путается и остается.» И Васнецову ничего другого не остается, как писать про половцев, про богатырей и тд. и тп. Впрочем, Стасов разнес все его работы в пух и прах. Как раз одновременно с Белинским, который назвал сказки Пушкина закатом таланта великого поэта. Правда, Третьяков все-таки купил картины Васнецова. «Картину «После побоища» он купил еще в Петербурге за пять тысяч, кстати, картину собирался приобрести великий князь Владимир, но Васнецов предпочел, чтобы его детище было у Третьякова.» Васнецов пишет «Аленушку» и получает очередной заряд измывательств от Стасова. « Стасов назвал «Аленушку» – плаксой, уродом, а художника обвинил в сентиментализме.
Даже те из критиков, кому картина нравилась, считали долгом обязательно сказать «но» и ополовинить достоинства.» А потом снова Васнецову предложили роспись храма. Уже в Киеве. «– Церковь пока единственное место, где крестьяне, рабочие и самый-самый затрапезный наш люд может получить искусство из первых рук.» В то время считалось, что от революции (еврейской) может спасти православие и казна не жалела денег на церковные росписи. Роспись Владимирского собора делает Васнецова знаменитым. Васнецова начинают сталкивать лбами с другими художниками, противопоставлять их друг другу. А еще он успевает поучаствовать в реставрации Кремля. Потом на бронепоезде в искусство въехали большевики и Васнецов оказывается не у дел. Его жизнь стала похожа на Владимирский собор, который большевики перестали отапливать, и краска на расписных стенах начала трескаться и портиться. Виктору Михайловичу Васнецову потребовался унизительный «пендель» от большевиков для того, чтобы понять, что свою жизнь он посвятил не творческому, а заказному искусству. Большевики, которым понадобилось здание, просто свалили все картины Васнецова на две телеги и выбросили у него под домом, словно ненужный хлам. Художнику вернули его красоту. И понял тогда Васнецов, что делал роспись храмов, не имея никакого понятия об иконописи. Расписывая Владимирский собор, он по наивности думал, что возвращает миру утерянную красоту наших предков. Но на самом деле он подыгрывал Луначарскому, который писал: ««Когда религия умрет, тогда особой красотой засияет та живописная сказка, которую создал Васнецов из ее мотивов». Но сказка Васнецова оказалась совсем не сказочной для самого автора. Вот такое вот искусственное и нравственное побоище. Аминь!