Белая ночь

Боль — это часть жизни. Иногда значительная, иногда не очень — но в любом случае, это часть большой мозаики, мелодии, игры. Боль делает две вещи: она учит тебя, говорит тебе, что ты жив. Потом она проходит, оставив тебя изменившимся. Иногда она делает тебя мудрее. Иногда она делает тебя сильнее. Так или иначе, боль оставляет отметину, и все важное, что случается с тобой в жизни, в той или иной степени связано с ней.

— Вы двое были вместе, — она повернулась к Элейн. — Потому ты его и знаешь.
— Это было очень давно, — заверил я ее.
Элейн подмигнула мне.
— Но первая любовь не забывается, правда?
— Первая железнодорожная катастрофа тоже не забывается.

— Ты хоть когда-нибудь можешь обойтись без этих своих дурацких шуточек?
— Даже во сне бормочу лимерики. Черно-белые, разумеется.

— Не заставляй меня думать, — запротестовала Мёрфи. — Моя вера превыше.
Я ухмыльнулся.
— Вот видишь? Потому я не религиозен.

Приятно видеть, что время не властно над вашим студенческим юмором

Многое на свете выглядит не тем, чем является на самом деле. И уж к самым плохим вещам это относится в первую очередь.

— Падаван, — произнес я. — Я удваиваю твой оклад.
— Вы же мне не платите, Гарри.
— Тогда утраиваю.

— Страшно это все.
— И мы все равно это делаем.
— Значит, мы храбрые, да?
— Если у нас получится, да, — хмыкнул я. — А если нет — дураки.

— Ты говорил, человек пять-шесть, не больше?
— Типа того, — согласился я.
— И явных злодеев ты не обнаружил?
— У злодеев есть одна неприятная черта: они не обязательно явные. Они забывают нафабрить усы и бакенбарды, рога оставляют дома, а черные колпаки отдают в чистку. Забавно, но это так.

— Верно. Она сказала, это может привести к повреждению мозга.
— Так-так, — произнес Боб. — Я думаю, к нему и привело.
— Чего-о?
— Видишь, что я имел в виду? — радостно спросил Боб. — Ты уже тупеешь.
— У Гарри иметь молоток, — сказал я. — Гарри разбивать глупый болтливый черепа.