Сергий Радонежский

В этом скользящем свете, в напеве грустном, в ушедшем куда-то дедушке, который видел то же, что теперь вижу я, чуется смутной мыслью, что все уходит... уйдет и отец, как этот случайный свет.

... излишество и пространность в рассказе – враг для слуха, как изобильная пища – враг для тела.

... я боюсь приступить к написанию повести, не смею и недоумеваю, как начать писать, ведь это дело выше моих сил, поскольку я немощен, неучен и неразумен.

— Богомольцы-то, — указывает Горкин, — тут и спят, под соборами, со всей России. Чаек попивают, переобуваются… хорошо. Успенский, Благовещенский, Архангельский… Ах и хорошие же соборы наши… душевные!..

А Горкин ей объясняет, через чего бывает спасение: грех не в уста, а из уст!

Напутали раз монахи, записали за здравие Федосью, а Федосея за упокой, а надо наоборот было;

— А ты собираешься помирать? у тебя есть смертная рубаха?

Эту иконку — я знаю — Горкин хочет положить с собой в гроб, — душе чтобы во спасение.

Ето последнее дело, когда государь своей земли не боронит и свой народ не любит! Великие князья, того же Мономаха возьми, аль Невского, да хоть и Михайлу Ярославовича, хоть и прадеда твоего, Данилу Лексаныча, в первую голову заботились о земле, о смердах! Иначе зачем и князь? Тот не князь, кто земли своей не бережет!