Легионы святого Адофониса

Коснись меня, господи, бесплотной рукой, научи, что есть человек, а что крыса.

Русиян, и впрямь покусанный, доплёлся до них. С губ его цедились нити крови. Трясся, хотя в этом странного не было, людям, живущим возле болота, знакомы всякие отрясовицы. Но был он весь в поту, испитой и белый, прозрачный, словно кусок алебастра, повёрнутый к солнцу. И всё же оставался заглядистым девятнадцатилетним парнем, по которому сохли деревенские девушки, во сне зарывавшие пальцы в его густые волосы. Попытался заговорить. Лишь захрипел. И упал.

Ночи для меня не темны, а прозрачны.

Убьёшь меня, неужели ты забыл наши ночи?

Селение не ведает своей судьбы и живёт своей обычной жизнью, кто-то подтесывает соху, распевая во всё горло. К нему подступает крыса. Наталкивается на камень и прячется.
А с чернолесья уже катятся живые волосатые комья. Селянин оставил недоделанную соху, распрямился. Стоял в нерешительности: угроза опасности его царапнула, хотя и не глубоко проникла.