Сиятельный

– Тридцать или сорок тысяч, – ответил я, поскольку не видел в этом особого секрета. – Точно не больше сорока.
– За шесть лет накопить столько долгов? – с уважением посмотрел на меня господин Левинсон. – Да у вас талант!

Но мне как истинно городскому жителю сделалось слегка не по себе. Не из-за страха заплутать в полях – единственная дорога вела прямиком к семейному имению. Сбивала с толку бескрайность открытого пространства.

– Не задерживайся, на ужин будет рагу, – предупредила девушка и с придыханием добавила: – Острое, как огонь!
– Ничего не могу обещать, – сухо ответил я и зашагал к калитке.
Всякий раз, когда суккуб говорила о еде, у меня возникало нехорошее чувство, будто она откармливает меня на убой.

Внутри что-то противно подрагивало, но решимость крепла с каждым шагом.
Они ничего не знают. Они ничего не знают. Они ничего не знают.
И тут же предательское: пока ничего не знают…

– Надеюсь, ты не все деньги потратила на провизию? – спросил я, опуская дверь подвала на место.
– А даже если и так? Ты требовал не трогать бумажник мертвеца, разве нет?
– Я передумал.
– Посмотри на секретере, – подсказала тогда Елизавета-Мария.

В этом – весь Новый Вавилон: чужая смерть здесь не стоит даже минуты тишины.
Ничего не стоит, если на то пошло.
И никогда не стоила.

И когда сегодня инспектор спросил, на кой черт мне понадобилось поступать на службу в полицию, я был откровенен с ним не до конца. Нет, счета и в самом деле требовали оплаты, но истинной причиной стало стремление отыскать тех, кто проклял это место и всех его обитателей. И сделал это столь изощренно, что проклятие продолжало убивать на протяжении вот уже шестнадцати лет.

Инфернальные создания являлись воплотившейся в материальном мире энергией. Они щедро делились своей властью с присягнувшими им смертными и походили на генераторы, только производили не электричество, а смерть, горе и разрушения.

Я невольно проследил за ним взглядом и сам не заметил, как моим вниманием вновь завладело мраморное изваяние; завладело целиком и полностью. Падший увеличился в размерах, заполоняя собой все помещение, его раскинутые в разные стороны каменные крылья засветились изнутри янтарным сиянием, но в часовне от этого стало лишь темнее. И глаза… черные глаза больше не были мертвы, их заполонила беспредельная тьма. Тьма и нечто еще, нечто вроде презрительного недоумения.

Инспектор уставился на меня с нескрываемым удивлением.
– Ты так хорошо разбираешься в Торе?
– Нет, просто разбираюсь в татуировках.

И так везде и во всем. Даже гранит площадей красноватый не в силу природной расцветки камня, а из-за намертво въевшейся в него крови падших…

Люди любопытны. Людей зачастую интересует то, что их совершенно не касается.

Мы живем в жестоком мире, главный принцип которого - убей или умри. Милосердие? Милосердие для слабых...

Быть высоким далеко не столь привлекательно, как полагают иные завистливые коротышки, что есть – то есть.

Люди просто не созданы для полетов. Любой полет обречен закончиться падением, и чем выше взлетаешь, тем плачевней последствия.

Зависть – это плохо. Я знал это, наверное, лучше кого бы то ни было, но при взгляде на собственные туфли, запыленные и поношенные, меня просто затрясло от злости.

Иногда у детей появляются воображаемые друзья, которых не видит никто, кроме них самих, - произнес я, разглядывая трещины в побелке потолка. - Так вот, Альберт, в этом нет ничего страшного. Это нормально. Проблемы возникают, когда твоих воображаемых друзей начинают замечать другие.

Полицейская карточка - универсальная отмычка; этот немудреный документ способен открыть практически любые двери. И одновременно полицейская карточка - это страшное пугало языческих праздников, начисто отбивающее у людей память и желание говорить.

Сложно ошибиться, когда видишь оставленное людьми жилище. Оно даже пахнуть иначе начинает. Очень легко уловить то ли сырость некую, то ли просто привкус разлитой в воздухе безысходности.