Цитаты из книги A Thousand Splendid Suns

13 мая 1987 года.

Моя дорогая Мариам!
Молю Господа, чтобы моё письмо застало тебя в добром здравии.
Как ты знаешь, месяц назад я приезжал в Кабул, чтобы переговорить с тобой. Но ты не захотела меня видеть. Это огорчило меня, но я тебя не виню. На твоём месте я бы, наверное, поступил точно так же. Уже давно я потерял право на твоё доброе отношение, и повинен в этом я один. Но если ты читаешь сейчас это послание, значит, ты прочла письмо, которые я оставил у твоей двери, и приехала к мулле Фатхулле, как я тебя и просил. Благодарю тебя за это, Мариам-джо. Ты дала мне возможность сказать тебе эти несколько слов.
С чего начать?
С нашего последнего свидания у нас стряслось немало бед, Мариам-джо. Твоя мачеха Афсун погибла в первый же день восстания 1979 года. В тот же день шальная пуля убила твою сестру Нилуфар. Так и вижу, как она становится на голову перед гостями, только бы произвести впечатление. Твой брат Фархад в 1980 году встал под знамёна джихада и через два года погиб в Гильменде. Я даже тела его не видел. Не знаю, есть ли у тебя дети, Мариам-джо, но если есть, да смилостивится над ними Говорить и да минует тебя горе, подобное тому, что постигло меня. Мне до сих пор снятся мои дети. Те, которые умерли.
Ты тоже снишься, Мариам-джо. Я скучаю по тебе, по твоему голосу, по твоему смеху. Мне очень хочется почитать тебе, отправиться с тобой на рыбалку. Помнишь, как мы ловили рыбу? Ты такая хорошая дочь, Мариам-джо, и стоит мне о тебе подумать, как меня охватывает стыд и раскаяние. Как меня мучает совесть! Как я только посмел не выйти к тебе, когда ты добралась тогда до Герата, не пригласить тебя в дом, оставить на улице! Как только у меня рука поднялась держать тебя изгоем все эти годы, не принять в семью! И ради чего? Ради глупых предрассудков, именуемых приличиями? .....

Охранник смотрит на нее добрыми глазами: — Тебе страшно, мамаша? У Мариам перехватывает горло. — Страшно, — выдавливает она. — Очень страшно. — У меня есть фотография моего брата, — говорит охранник. — Я не помню его. Он чинил велосипеды, вот и все, что я о нем знаю. Не помню ни его походки, ни смеха, ни голоса. Мама говорила, он был самый храбрый человек на свете. Просто лев. А когда коммунисты на рассвете пришли его арестовывать, он плакал, как ребенок. Я это к чему говорю? Страх — дело обычное. Все боятся. Тут нечего стыдиться, мамаша.