Опасный возраст

И она уехала. Город, который я никогда не любил, стал еще более пустым. Хотя неделя — пустяковый срок. Но я впервые встретил субботу без нее, и нарушение привычного хода жизни обернулось ломкой.

В творчестве не получается лгать: это самое интимное откровение.

Просто хотелось впитать в себя ее образ: только в одиночестве, когда люди думают, что их никто не видит, они по-настоящему бывают самими собой.

Ее взгляд прошелся по моему лицу и остановился на пирсинге. Рука дернулась, но я увидел, что она подавила это непроизвольное желание по привычке дотронуться до моего шрама.

Мне хотелось обнять самого себя, настолько ощущение ее нехватки напоминало физическую боль. Ее не хватало. Она саднила, как рана.

Неловкой походкой Элена устремилась в гостиную, слегка проводя по стенам пальцами. Я следовал за ней, будучи, как всегда, ведомым.

На улице опасно, говорят все.
Но не более опасно, чем в вашей голове.

Затем она подбежала и обняла меня. Вот так, с разбега. Я ошалело обнял ее в ответ, чувствуя душистый запах ее волос. Пахло даже круче, чем в «Прованском саду». Это был ее запах.

Алина превратилась в неотъемлемую часть меня.
С тех пор мы проводили вместе все свободное время. Я не мог на нее насмотреться: на эти ровные тонкие полосы бровей, веснушки, глаза как конфеты, запястья такие тонкие, что я каждый раз боялся их сломать… Это все была она. Я мог разглядывать ее бесконечно, спрашивая себя, как получилось, что кто-то такой чудесный вдруг достался мне?
После занятий я шел в торговый центр и ждал, пока она закончит. Моим любимым делом стало устроиться в одном из кафе напротив и наблюдать, как она работает.

Пока она крутилась в своем маленьком королевстве парфюмерии, я смотрел на нее издалека, положив голову на сложенные руки. Во мне разливалось странное, незнакомое чувство. Это была какая-то особая разновидность покоя, отдающая почему-то сытостью и умиротворением. Так вот что люди зовут счастьем.

Общение с Алиной приоткрывало мне и другие истины об отношениях. В минуты, когда мы были вдвоем и я чувствовал ее сердцебиение, мне внезапно становилось страшно. Страшно от того, как сильно один человек может привязать к себе другого за каких-то три недели.
Я уже не мог представить себе жизни без нее. Вспоминая о своих отшельнических скитаниях по городу, я вдруг погружался в дикую тоску и отчаянно зарывался лицом в ее волосы, чтобы изгнать образы того времени.
Рядом с ней я назвал бы себя бесхарактерным. Я делал все, чего она хотела, потому что мне нравилось видеть ее счастливой. Она не просила о безумных вещах или о многом. Но если бы вдруг потребовала, я не смог бы сказать «нет».
И она висела на моей шее, лохматила мне волосы, а я чувствовал себя глупой влюбленной собакой, готовой побежать за ней на край света по свистку.

Каждый раз, когда наши губы соприкасались, мне казалось, я на мгновение проваливаюсь в темноту. Так это было здорово…
Я прижимал ее к себе, не в силах выпустить. Раньше наши объятия были невинны во всех смыслах. Без майки почему-то во всем сразу появился глубокий, интимный подтекст. Я хотел ее до безумия сейчас, и мне было плевать, что мы у нее дома и в любой момент может прийти ее страшный отец…
— Пожалуйста, нет, — прошептала она.
Но в ее глазах стояла ровно противоположная просьба. Я уже успел понять, что девушки все делают наоборот. То ли это было кокетство, то ли они не знают прямых путей…
И Алина вдруг стала другой в моих глазах. Та девочка, полуребенок, которую бросало от смеха в слезы, вдруг пропала. На ее месте я видел красивую девушку, ставшую моей целиком и полностью.
Мы смотрели друг на друга в молчании, начиная понимать, что только что произошло. Я мог бы сказать, что мы наконец-то узнали друг друга во всем.
Ее пальцы скользнули по моему лицу, задержались на ее любимом шраме.
— Можешь носить свою майку, — были единственные слова, которые пришли ей в голову.
И мы смеялись, глядя друг на друга сияющими глазами. Просто мы стали в тот момент другими. Иногда взрослеть было приятно.