Цитаты из книги Круги магистра

Занимался серый ненужный рассвет. Он мог не стараться. Стыло, пусто, одиноко им было. Так, что жить не хотелось. Каменная стена кругом и навечно.

Бегом!.. Чем быстрее бежишь, тем меньше остается в голове мыслей. Через городскую линию поперек, мимо рынка, вечно галдящего, а сейчас полупустого и придушенно молчаливого; через всю Абрикосовку, скрываясь по канавам от лихих станционных ватаг, на четвереньках по щебенчатой насыпи железной дороги, и плевать на ободранные коленки.

Врач подвинулся к Граньке.

— Этот мальчик... ну, которого сегодня...— нервно потер лоб кончиками пальцев.— Он вашим другом был?..

«Был?! Ну почему вы его не спасли? Спасите его!!» Руки врача потерянно дернулись.

— Тут ничего не сделаешь, такая пуля: все разворотило...

— Да, такая пуля...— жестко подтвердил Гранька.

Лучи одолели наконец туман, прошли сквозь него теплой золотисто-розовой волной, и Алешка, белобрысый, в желтой рубашке, сам казался солнечным лучиком, замершим вдруг на гребне стены.

Это он пробрался в раздавленный бульдозером Город и упрямо, до головокружения, играл утреннюю песню, только стала она тогда иной: строгой и печальной...

— Я не про то, Кольца Миров погибают не только от войн. Магистр, когда-нибудь придется стоять до конца...

До конца... Он вскочил. Меч с шелестом вытянулся из ножен. Второй выстрел Виталя пробил портьеру и высек искру из каменного подоконника, а третьего не было. Стражник вылетел в коридор, потеряв револьвер, придерживая рассеченную ладонь. Магистр прыгнул следом.

...И согнулся, задыхаясь, от удара окованного приклада под ребра.

Словно черным крылом взмахнули над страной. Так круто сломались недавние тихие времена. Молчаливые скромные люди зубами рвали солдат, ложились сотнями под огнеметные самоходки. Весь Орден был в бою, и безнадежная трясина обреченного восстания глотала их — одного за другим.

Гранька прибежал домой к Магистру закопченный, усталый, сказал — горько и хрипло:

— Расстреливают пленных. Я от них ушел, а Саню убили.

Магистр поначалу не поверил.

По Великим равнинам текло пламя. С экранов телесети Вит Алькен вещал: «Наши доблестные воины, поддерживая боевые традиции, громят гнезда мятежников на севере и юге, на западе и востоке». Нос-картофелина лоснился от удовольствия не хуже генеральских эполет. Зубы скалились в улыбке, подбородок от этого еще сильнее убегал назад.

Оказывается, когда идет дождь, совсем не плохо. За стеной легонько шуршит, скребется вода, шепчет волна в гавани. И твои тревоги смягчаются, отступают.

Тропинка нырнула, как в пещеру, в серебристую тень плакучих ив, под ногами зашуршала, осыпаясь, земля. Винтик запрыгал через промоины, неприятно заерзали под пятками острые камешки. Он остановился, сердито дернув ремешок, расстегнул сандалию. И тут сверху, со старой ивы, служившей в прежние счастливые времена штабом «вольных стрелков», посыпался мусор, послышался осторожный сдержанный шорох. Внимание! Нервный холодок тронул тело. Неужели опять абрикосовские засаду устроили?

— Пап, а чего ты так долго не приходил вчера?

— Говорили много слов. Ты, брат, даже не представляешь, сколько нужно их потратить, чтобы доказать очевидные вещи.— Отец посерьезнел.— Например, что мир лучше, чем война, что от нашей идиотской свары всем плохо...

— Между прочим, ты и один сегодня можешь, заставы сняты,—- отец прихлебывал кофе с лимоном из огромного бокала с отбитой ручкой.

— Даже не верится,— мама покачала головой. На ней было новое желтое с цветочками веселое платье. Стала она вдруг такой молодой и красивой, какой Винтик ее вообще не помнил.

Каждый мог убить Даню, Вадика, маму, всех! Каждый крошил, разносил в щебень город, ласковый и добрый, с его синими заливами, со старыми фортами, угрюмо глядевшими на бронированные «утюги», сменившие на рейде шхуны и бригантины.

Небо звало, открывало прозрачные пространства, как будто из дальних далей доносил ветер звук походной трубы. Бегали по спине мурашки, тело становилось легким, слепленным из тополевого пуха, толкнись — полетишь. Но другая тревога, злая и тяжелая, отпустила только на мгновение, а потом снова заворочалась колючим противным комком, от которого щипало в горле и в носу.

Заря успела побледнеть до слабой желтизны, теперь она ползла по горизонту; там, на севере, пришло время белых ночей.

Завечерело, стрекот кузнечиков сник. Ветер, гнавший весь день облака в океан, зашел от полуночи, стал жестче и холоднее. Закат поднял свои сполохи. Тучи, катившиеся к горизонту, зажгли кромки, потемнели и стали похожи на клочья сгоревшей бумаги, раздуваемой ветром.

— Закрыл бы окно, Винтик.

Мальчик не ответил. От невесомого бесшумного полета облачных миров в груди поднимался тревожный холодок.