Подозрения начались уже с отсутствия объявления войны, отсутствия этого символического акта, предваряющего переход к реальным действиям: уже это предвещало и отсутствие ее развязки, как, впрочем, и отсутствие самих военных действий, а заодно — и различия между побежденным и победителем (победитель легко становится заложником побежденного: пресловутый стокгольмский синдром). Раз эта война никогда и не начиналась, то это война без конца. Мечта о войне в чистом виде, войне орбитальной, очищенной ото всех ее политических и локальных перипетий, привела к тому, что мы докатились до немощной войны, до ее возможной [virtuelle] невозможности; война превратилась в какой-то нелепый танец с саблями, где противники соревнуются в деэскалации, как будто сама искра, само событие войны стало чем-то невыносимо обсценным, впрочем, как и любые реальные события, которые мы более не в cостоянии воспринимать. Поэтому все перемещается в сферу виртуального; и то, с чем мы теперь имеем дело, апокалипсис виртуальности, чья гегемония, в конечном счете, гораздо более опасна, чем реальный апокалипсис.

Мы пребываем ни в логике войны, ни в логике мира, но в логике апотропии, которая неуклонно прокладывала себе путь на протяжении сорока лет холодной войны, чтобы прийти к развязке в нынешних событиях — в логике немощных событий, к которым относятся как события в Восточной Европе, так и война в Персидском заливе. Перипетия анорексичной истории, а теперь и анорексичной войны: отныне она не пожирает противника, поскольку не видит в нем врага, достойного вызова и уничтожения, а, следовательно, пожирает саму себя.

В этом смысле важность [gravité] не-события, ареной которого стал Залив, даже больше, чем само событие войны: происходящее соответствует очень опасному периоду разложения трупа, что и вызывает тошноту
и беспомощность оцепенения. И здесь наши символические механизмы защиты снова оказываются
слишком слабыми: у нас пропадает возможность как-то влиять на исход войны, и мы переживаем все происходящее с таким же постыдным безразличием, будто мы все являемся заложниками.
He-война характеризуется дегенеративной формой войны, которая заключается в манипуляциях с
заложниками и переговорах. Заложничество и шантаж — вот самые чистые продукты системы апотропии. Заложник занял место воина. Он стал главным героем, протагонистом-симулякром, а точнее, в своем
полном бездействии главным недействующим лицом не-войны. Воины пропали в пустоте (пустыне),
на сцене остались лишь заложники, в том числе и все мы — в качестве заложников информации на
глобальной сцене массмедиа. Заложник — призрачный актер, статист на сцене беспомощности войны.
Сегодня заложник что-то вроде стратегическогообъекта, завтра он станет чем-то вроде рождественского
подарка, меновой стоимости и ликвидного актива. Фантастическая деградация фигуры, которая представляла собой воплощение невозможного обмена.

Любая бойня может быть прощена, если она имела какой-то смысл, если ее можно интерпретировать как историческое насилие — такова моральная аксиома права на насилие. Любое насилие может быть прощено, если оно не было ретранслировано средствами массовой информации («Терроризм — ничто без медиа»). Но все это — иллюзия. Нельзя найти правильный способ использования средств информации, они являются частью события, являются частью террора, и они действуют в обоих направлениях.

Акт возмездия развивается по принципу такой же непредсказуемой спирали, как и террористический акт, никто не знает, на чем он остановится, где повернет вспять и что за этим последует. Как на уровне образов и информации нет возможности различения между спектакулярным и символическим, так нет возможности различения между «преступлением» и возмездием. И в этом неконтролируемом развязывании реверсивности заключается настоящая победа терроризма. Победа ощущается в подспудном разветвлении и проникновении события по всей системе — не только в виде прямой экономической, политической, биржевой и финансовой рецессии [23], и как следствие моральной и психологической рецессии, но также и в рецессии системы ценностей, всей либеральной идеологии, свободного движения капиталов, товаров, людей и т.д., рецессии всего того, что составляло гордость западного мира, и чем он пользовался, чтобы оказывать влияние на весь остальной мир.

Вплоть до того, что либеральная идея, еще новая и свежая, уже начинает умирать в сознании и нравах, и что либеральная глобализация будет осуществляться в форме совершенно противоположной: в виде полицейской глобализации, тотального контроля и террора безопасности. Либерализация закончится максимальным принуждением и ограничением и приведет к созданию общества, которое будет максимально приближено к фундаменталистскому.

Реальность и фикция безнадежно перепутаны, и фасцинация теракта — это, прежде всего фасцинация образа (события одновременно катастрофические и вызывающие восхищение, сами по себе остаются в значительной степени воображаемыми).

В таком случае, следовательно, реальное привносится в образ как примесь страха, как дополнительное острое ощущение. Это не только ужасающе, но еще и реально. Первично не насилие реального, к которому затем добавляется острое ощущение от образа — первичен, скорее, образ, к которому добавляется острое ощущение от реального. Что-то вроде сверхфикции, фикции, идущей за пределы фикции. Баллард [21] (вслед за Борхесом) говорил, например, о повторном изобретении реального как предельной и самой ужасной фикции.

Нужно признать очевидное: появился новый терроризм, новый вид боевых действий, который заключается в том, чтобы участвовать в игре и изучать ее правила лишь для того, чтобы эффективнее их нарушать. Мало того что эти люди борются не на равных, поскольку делают ставку на собственную смерть, на что нечем возразить («они трусы» [17]), так они еще и приспосабливают все средства господствующего могущества. Деньги и биржевые спекуляции, информационные и авиационные технологии, зрелищный размах и медиасети — террористы усваивают все: и модернизацию, и глобализацию, не меняя курса на их уничтожение.

Террористам удалось сделать из своей собственной смерти абсолютное оружие против системы, которая существует за счет исключения смерти и идеалом которой является нулевая смерть [14]. Любая система, в которой смерть равна нулю, — сама в сумме дает ноль. И все средства апотропии и уничтожения бессильны против врага, который уже сделал из своей смерти оружие возмездия. «Что нам американские бомбардировки! Наши люди столь же жаждут умереть, как американцы жаждут жить!» [15]. Отсюда такая неэквивалентность: 7000 [16] жертв [смертей] одним ударом по системе нулевой смерти.

Итак, все здесь поставлено на смерть, причем не на грубое вторжение смерти в реальном времени и в прямом эфире, но на вторжение смерти более чем реальной: символической и жертвенной — то есть абсолютного и безапелляционного события.

Этот и есть дух терроризма.

Ни в коем случае не атаковать систему, исходя из соотношения сил. Это воображаемое (революционное), навязанное самой системой, которая выживает только за счет того, что постоянно заставляет тех, кто ее атакует вести бой на всегда принадлежащей ей территории реального. Вместо этого перенести борьбу в символическую сферу, где основными правилами являются вызов, реверсия, повышение ставок. Так что на смерть ответить можно только смертью — равной или превосходящей [ставкой]. Бросить вызов системе в виде дара [жертвы], на который она не может ответить иначе как собственной смертью или собственным крушением.

Терроризм имморален. Событие, связанное с Всемирным торговым центром, этот символический вызов, — имморально, и оно является ответом на глобализацию, которая имморальна сама по себе. Так давайте будем также имморальны, ведь если мы хотим что-то понять во всем этом, то нужно заглянуть по ту сторону Добра и Зла. Так как мы имеем дело с событием, которое бросает вызов не только моральной, но и любой форме интерпретации, попытаемся обрести понимание Зла. Ключевой момент заключается именно в следующем: в абсолютно неправильном понимании западной философией, философией Просвещения того, что касается соотношения Добра и Зла. Мы наивно полагаем, что прогрессированию Добра, возрастанию его влияния во всех областях (наука, техника, демократия, права человека) соответствует поражение Зла. Похоже, никому невдомек, что сила Добра и Зла возрастет одновременно, в той же динамике. Победа одного не ведет к исчезновению другого, как раз наоборот. Метафизически, Зло рассматривается как досадная случайность, но эта аксиома, из которой вытекают все виды манихейской борьбы Добра со Злом, иллюзорна. Добро не редуцирует Зло, как и наоборот: они одновременно и несводимы друг с другом, и тесно взаимосвязаны. По сути, Добро не могло бы победить Зло иначе как не перестав быть Добром — поэтому, как только оно достигло глобальной монополии на власть, оно навлекло на себя тем самым ответную вспышку пропорционального насилия.

В определенном смысле, вся система в целом своей внутренней непрочностью способствовала инициированию акции. Чем больше система централизируется на глобальном уровне, концентрируясь в пределах единой сети, тем больше она становится уязвимой в любой точке этой сети (всего один юный филиппинский хакер со своего ноутбука смог запустить вирус ILOVEYOU [6], который облетел весь мир, поражая целые компьютерные сети). В нашем случае, всего девятнадцать камикадзе, благодаря абсолютному оружию собственной смерти, усиленному технологической эффективностью, запустили глобальный катастрофический процесс.

В этом нет никакого влечения к смерти или к разрушению, ни даже действия перверсивных последствий. Это вполне логично и неизбежно, что неимоверное усиление могущества усиливает и желание его уничтожить. И оно само — соучастник собственного уничтожения. Когда две башни обрушились, создалось впечатление, что в ответ на самоубийство самолетов-смертников они сами совершили самоубийство. Сказано: «Даже Бог не может объявить войну сам себе». Ну так вот — может. Запад, действуя с позиции Бога (божественного всемогущества и абсолютного морального закона), стал склонен к самоубийству и объявил войну сам себе.

Во всем, что было сказано и написано, обнаруживается необычайная абреакция [3] на само событие и фасцинация [4], которую оно вызвало. Священный союз против терроризма, моральное осуждение соразмерны необычайному ликованию, заключенному в созерцании разрушения этого глобального всемогущества, больше того, созерцании, в некотором смысле, саморазрушения, самоубийства во всем его великолепии. Ибо это оно само, своей запредельной мощью инспирировало то насилие, которое захлестнуло весь мир, а, следовательно, инспирировало то террористическое воображаемое, которое (без нашего ведома) живет в каждом из нас.

[3] Абреакция; отреагирование; разрядка — термин в психоанализе, означающий повторное переживание травматического события, с целью дать выход избытку сдерживаемых эмоций.

[4] Фасцинация — хотя термин давно присутствует в русском языке, его стремятся перевести как «очарование», «обворожительность», «завороженность». Последний вариант наиболее точен, но Бодрийяр употребляет термин еще шире — как гипноз, ослепление, даже зомбирование.