Тысячеликий герой

В действительности добровольная интроверсия является одним из классических атрибутов творческого гения и может быть использована намеренно. Она загоняет психические энергии вглубь и пробуждает затерянный континент бессознательных детских и архетипных образов. Результатом этого, конечно же, может быть более или менее полное расстройство сознания (невроз, психоз — плачевная участь зачарованной Дафны); но с другой стороны, если личность способна впитать и интегрировать в себя эти новые силы, то появляется ощущение самоосознания почти сверхъестественной степени и полного контроля. Это основной принцип индийских учений йоги. Это нельзя назвать ответом на некий особый зов. Скорее, это намеренный, категоричный отказ отзываться на что-либо, кроме пока еще смутных требований какой-то ожидающей внутри пустоты, и готовность ответить им глубочайшим, высочайшим и полнейшим образом — что-то вроде общей забастовки, — неприятие, предлагаемых условий жизни, — в результате чего некая сила преобразования переносит эту проблему на уровень новых измерений, где она внезапно и окончательно разрешается.

(...) письмо христианина:

В год 1682 от Рождества Христова

Вам, мой старый и любимый Мистер Джон Хиггинсон: Сейчас в море находится корабль под названием Желанный, на борту которого 100 или более еретиков и злодеев, зовущихся квакерами, с В.Пенном, который является главным негодяем и стоит во главе их. Генеральный Суд в связи с этим препоручил святую миссию капитану брига Дельфин Малачи Хаскотту — ловко перехватить вышеупомянутый Желанный, как можно ближе к полуострову Кейп-Код, и пленить вышеупомянутого Пенна и его безбожную команду, дабы имя Господа Бога было восстановлено на земле этой новой страны, а не подвергалось глумлению в языческом культе этих людей. Большую прибыль можно получить, продав их всех на Барбадосе, где за рабов хорошо платят ромом и сахаром, и мы не только совершим благое дело для Господа, наказав нечестивых, но и принесем большую пользу Его Преосвященству и народу.

Ваш во Христе Коттон Мадер

Процитировано из: Robert Phillips, American Government and Its Problems, Houghton Mifflin Company, 1941; Karl Menninger, Love Against Hate, Harcourt, Brace and Company, 1942

Тотемный, родовой, племенной или агрессивно насаждаемый миссионером культ — все это лишь частичные решения психологической проблемы преодоления ненависти любовью, они инициируют лишь отчасти. В них эго не уничтожается, скорее, рамки его раздвигаются, вместо того чтобы заботиться только о себе, индивид становится преданным своему обществу. Тем временем остальная часть мира (то есть, большая часть человечества) остается за пределами сферы его симпатии и заботы, потому что она вне сферы заботы его бога. И вследствие этого здесь происходит драматический разрыв между двумя принципами — любви и ненависти, что щедро иллюстрируют страницы истории. Вместо того, чтобы очистить свое собственное сердце, фанатик пытается очистить мир. Законы Града Божьего применяются лишь к непосредственно окружающей его общности (племени, церкви, нации, классу и т. п.), в то время как огонь вечной священной войны направляется (с чистой совестью и с искренним чувством благочестивого служения) против любого необрезанного, любого варвара, язычника, туземца любого чужого волей случая сопредельного народа.

Мир составляют возникшие в результате этого, борющиеся друг с другом группы людей, приверженцы тотема, флага, партии. Даже так называемые христианские нации — которые, как предполагается, должны следовать учению Мирового Спасителя — более известны в истории своей колониальной жестокостью и междоусобной борьбой, чем каким-либо практическим проявлением абсолютной любви, синонимичной действительному покорению эго, мира эго и родового бога эго, — любви, которой учил открыто признаваемый ими верховный Бог.

В легендах о спасителе период одиночества предстает как расплата за грехопадение человека (Адам в раю, Джамшид на троне). Но с позиции космогонического цикла постоянная смена справедливости и подлости - это неотъемлемая черта времени. В истории наций, точно так же, как и в истории Вселенной, эманация ведет к растворению, юность - к старости, рождение - к смерти, животворная энергия - к мертвому грузу инерции. Жизнь вскипает, низвергая фор-мы, затем убывает, оставляя позади лишь пустые об-ломки. Золотой век, правление императора мира, чередуется в пульсации жизни с пустыней, с правлением тирана. Бог, который был Творцом, под конец становится разрушителем.

Мир божественный и мир человеческий противоположны друг другу, и их можно изобразить как нечто противоположное — как жизнь и смерть или как день и ночь. Герой решается отправиться из привычного нам мира во тьму; там он или добивается успеха, или же будет потерян для нас, попадает в заточение или подвергается опасности, и в этом случае его возвращение описывается как побег из этого иного мира. Тем не менее — и в этом заключается разгадка мифа и символа — на самом деле нет двух этих миров, а есть один. Царство богов — это забытое измерение нашего мира. Весь смысл приключений героя заключается в том, чтобы это измерение обнаружить. Ценности и различия, которым мы придавали значение в обыденной жизни, исчезают, когда ужасным образом собственное «я» сливается с тем, что раньше для него было абсолютно чуждо. Как и в сказаниях о великаншах-людоедках, страх потерять собственную индивидуальность ложится тяжким бременем на неподготовленные души, когда они переживают трансцендентный опыт. Но героическая душа смело вступает в это измерение — и обнаруживает там ведьм, ставших богинями, и драконов, превратившихся в сторожевых псов богов.

Индивид с помощью продолжительной психологической под-готовки полностью разрывает всякую связь со своими личностными ограничениями, особенностями, надеждами и страхами, больше не противится саморазрушению, благодаря которому возможно возрождение для постижения истины, и, таким образом наконец оказывается готов прийти к великому смирению. Полностью исчезают его собственные амбиции, он больше не стремится к обыденной жизни, а с готовностью принимает все, что может в нем произойти, то есть он обретает анонимность. Закон живет в нем с его искреннего согласия.