Музей моих тайн

- А ты сама кем хочешь быть? - осторожно спрашиваю я.

• Не знаю, - подумав, отвечает она и добавляет после паузы: - Наверно, просто счастливой.

Брайан кивает и улыбается - с бесконечным терпением, характерным для людей, которые знают, что могут в любой момент уехать домой и больше никогда вас не видеть.

Когда смерти ждешь, она не застает врасплох (как обычно у нас в семье), а, наоборот, медлит.

... я говорю "Почему бы и нет?" небрежным тоном, как все люди, которые не знают, что приняли важнейшее, судьбоносное решение.

Дежурный священник в крематории сообщает нам, каким выдающимся членом общества, любящим отцом и преданным мужем был Джордж. Банти, которая отныне может переизобретать прошлое как ей угодно, трепещет в согласии с этими словами.

Банти неустанно распространяется о том, какие они воспитанные девочки, - думаю, она имеет в виду, что они постоянно молчат.

Похоже, "кучи" - это собирательное существительное для глажки, как "стая птиц": я никогда не слышала, чтобы наша мать измеряла объем глажки каким-либо другим способом.

Патриция тоже не сказать чтобы жизнерадостна по утрам - скорее флегматично осознает необходимость пережить испытания, которые сулит наступивший день...

Она придерживалась философского убеждения, что в целом все со временем становится хуже, а не лучше. Этот пессимистический взгляд на жизнь приносил ей большое утешение: в конце концов, несчастье обязательно рано или поздно случится, а вот счастье - вещь гораздо более ненадежная.

Фрэнк подозревал, что до этого лейтенанта скоро доберется снайпер, причем не обязательно вражеский.

Он хотел рассказать им кучу всего о войне, но, к своему удивлению, понял, что аккуратные треугольнички хлеба с вареньем и хорошенькие голубые незабудочки сервиза каким-то образом мешают ему говорить о "траншейной стопе" и крысах, а тем более о множестве разных способов умирания, которые ему удалось наблюдать.

Фрэнк знал, что он трус, и боялся, что об этом догадаются другие люди, и поэтому решил пойти на фронт как можно скорее, пока никто не заметил.

— Пар-дон? — произносит Банти. Слоги падают на линолеум, как сосульки (по утрам наша мать не слишком приятна в общении).
— Я не люблю овсянку, — повторяет Патриция уже с некоторой опаской.
Стремительное, как бросок змеи, шипение в ответ:
— А я не люблю маленьких детей, так что, считай, тебе не повезло.
Она, конечно, шутит. Правда же?

И может быть, думаю я, скрашивая мечтами путь домой, в Шкафу Забытых Вещей я найду и свой настоящий дом — где всегда мерцает огонь в очаге, и медная вилка для обжарки хлеба висит наготове, и чайник поет на плите, и потрепанные старые кресла придвинуты к камельку, и сидит моя настоящая мать, вышивая у камина, и блестит ее игла, ныряя в ткань, и мать начинает рассказывать свою историю — о том, как ее настоящую дочь, ее кроваво-красный рубин, похитили из колыбели, а вместо нее подложили подменыша…

Прошлое - это то, что в жизни остаётся позади.
Чепуха! Прошлое - это то, что ты уносишь с собой.

— Мне кажется, мертвые в любом случае не уходят навсегда. Руби, как ты думаешь?
— Ничто не исчезает навсегда. Всё где-то есть. До последней булавки.
— Булавки?
— Верь мне, Патриция. Я дошла до конца света. Я знаю, что там происходит.

Если бы кто-нибудь сделал про меня телевизионную программу и показал ее по телевизору во время, когда Банти обязательно будет смотреть (например, вместо передачи «Это твоя жизнь»), к появлению субтитров Банти наверняка уже качала бы головой со словами: «Этой девочке явно нужна помощь». Но так как я у нее под носом, перед глазами, под ногами — она меня не видит.

— Если бы я хоть на секунду подумала, — говорит Банти, яростно мешая соус на сковородке, — что ты…
— Что я смею получать удовольствие от жизни? — подхватывает Патриция с надменным лицом, которое просто напрашивается на пощёчину.