Трое для одного

И Морган наконец-то разглядел, что металлически громыхало в первую встречу там, у болот. Разгадка оказалась настолько проста, что даже смешно сделалось – несколько золотистых цепочек, украшающих джинсы вместо пояса. Цепочки были разной толщины, длины и звякали при каждом движении.
“Никакая это не китайская подделка, – пронеслась в голове глупая, но утешающе-забавная мысль. – “Тара”, предрождественская распродажа, пять лет назад. Я хотел такие же, но денег не хватило…”
Морган вспомнил давку у касс в единственном бутике “Тары” на весь Форест, обречённо-усталое выражение лица Сэм – “Да я лучше сдохну, чем туда полезу!”; блуждание по залу вместе с хохочущими приятелями и подружками по колледжу; лихорадочный подсчёт скудных средств, накатившее облегчение – не надо лезть в перевозбуждённую толпу и отстаивать длиннющую очередь, а затем – сожаление, что изменить образ пай-мальчика снова не получается.
И то ли воображение, то ли память услужливо дорисовали в той самой гомонящей очереди высокого незнакомца с растрёпанной пегой косой до лопаток.
“Что ж, волосы у него с тех пор определённо отросли”, – подумал Морган и понял, что бояться разгневанного Уилки у него сегодня не получится. Только не после мыслей о том, как волшебное существо на досуге шляется по распродажам, чтобы сэкономить на шмотках.

Договорить он не успел.
Уилки с размаху вжал его спиной в фонарный столб, безжалостно зафиксировал лицо в ладонях – и прижался лбом ко лбу, широко распахивая глаза.
– Не смей жмуриться.
Морган бы и не смог – даже если бы захотел.
Какую-то долю мгновения он ещё различал игольный прокол зрачка, золотистые искры в радужке, блёклые, но по-девичьи густые ресницы. А затем в него хлынул свет – такой же безжалостный и яркий, как в недавнем сне.   Это было почти больно.
Вязкая пластилиновая масса под кожей, заменившая кости и плоть, не выдержала и секунды. Морган вдруг увидел себя со стороны – сияющим, как стеклянная аромалампа со свечой внутри. И самый яркий сгусток света был почему-то не в глазах, как подсказывали рецепторы, а в груди, за частоколом рёбер – живой и пульсирующий, отсылающий искры в кончики судорожно скрюченных пальцев. Затем видение исчезло, а по телу прокатилась ошеломляюще яркая волна физических ощущений, словно каждая жилка, каждое мышечное волокно напряглось до предела.
А потом всё его существо обернулось звенящей пустотой, светлой и безупречно чистой.
Уилки медленно отстранился, удерживая зрительный контакт.
Острота ощущений слегка притупилась. Граница между болью и удовольствием сместилась в сторону удовольствия – того спокойного приятного чувства, которое иногда наступает незадолго до полного пробуждения от очень хорошего сна. Единственным отличием было то, что разум работал как часы.
– Так лучше? – лукаво поинтересовался Уилки. Губы у него слегка подрагивали, точно он пытался удержаться от улыбки.
Морган проглотил смешок.
– О, да. Гораздо. Как ты там говорил? Так вот, я себя тоже переоценил. Не думал, что меня может вырубить просто от… наблюдений.

Он прикрыл глаза. Под ногами вращались иллюзорные дороги, всё быстрее и быстрее. Одна – широкий проспект, по которому сновали машины, вдоль которого шли люди, и кто-то говорил по телефону, а кто-то смеялся, кого-то бросали по смс, кому-то признавались в любви, стоя на коленях… Другая – чёрная воронка, где тьма пожирала тьму, но ничьё существование не было бессмысленным, а каждое движение направляла упрямая и безжалостная воля.
Третья тропинка была затянута серебряным туманом и уходила в никуда. Но по её обочинам росли тимьян и клевер, сплетаясь густо, как войлок, а издали доносился плеск воды и тонкий голос флейты.

– А почему здесь вообще столько теней? В других городах они тоже есть?
Шасс-Маре облокотилась на стойку и подперла щёку рукой.
– Встречаются, конечно. Но это место особенное… Точнее, три места. Знаешь, какие два ближайших города?
– Сейнт-Джеймс и… Тейл, вроде? – предположил Морган не слишком уверенно. В первый город он ездил достаточно часто, а вот во втором не был никогда, только слышал о нём что-то смутно нехорошее.
– Именно. Но в Сейнт-Джеймсе свой хозяин, – улыбнулась внезапно Шасс-Маре так светло и по-доброму, что на мгновение стала похожа на соседскую девчонку. – Влюблённый идиот, конечно, и весьма унылый тип, особенно в последнее время, но город держит железной рукой.

Когда лужи снаружи кроет хрустящая корочка,
Плотный мрак за окном наполняется белой горечью,
И движения примерзают к железным поручням,
То из старших ворот появляется часовщик.
Когда хрупкое “завтра” на стрелке минутной корчится,
Перетянутый нерв достигает предела прочности,
И на сорванном выдохе сон выгорает дочиста,
То фонарщик безмолвно выходит из средних врат.
Когда крошится тонкий лёд от хвостов русалочьих,
Поезда и сигналы играют друг с другом в салочки,
И химеры с карнизов слетают к проёмам арочным,
То из младших ворот проводник выступает в ночь.

Если ты их встретишь – не заговаривай.
Если заговоришь – не называй имени.
Они кажутся улыбчивыми и ранимыми,
Но в глазах у них золотое марево.
Их слова притягательны и обманчивы.
Их вино пьянее первой влюблённости.
Всё выглядит бессмысленным, отвлечённым, но
Поздней согласие обретает значимость.

Только шаг из холодной комнаты -
Твоё время навеки замерло.
Ты сжимаешь ключи от города.
Ключник выбран по старым правилам.