О драме

Беседуют два друга, мировой судья Полуехтов и полковник Финтифлеев об искусствах. Выпивают, закусывают. Видно, что театральная тема близка обоим. Полуехтов напоминает, что молодость провёл среди артистов, сам пописывал. При этом критикует реалистическую драматургию, так как является поклонником старой экспрессивной формы, рассчитанной на эффекты и зрелищность.
«Прежний актер говорил неестественным гробовым голосом, бил себя кулачищем по груди, орал, сквозь землю проваливался, но зато он был экспрессивен! И в словах его была экспрессия! Он говорил о долге, о гуманности, о свободе... В каждом действии ты видел самоотвержение, подвиги человеколюбия, страдания, бешеную страсть! А теперь?! Теперь, видишь ли, нам нужна жизненность...»
Но монолог судьи прерывается звонком. Оказывается, пришёл его племянник, маленький гимназист с ранцем, с письмом от сестры. И вот этот интеллигентный человек, только что рассуждавший о высоком искусстве, прочитав письмо, выводит пришедшего мальчишку в соседнюю комнату и самым беспощадным образом порет сорванца за двойку по греческому по просьбе сестры так, что пацанёнок заливается благим матом - «Дяденька, я не буду!... Голубчичек, я не буду! А-я-я-я-я-й! Родненький, не буду!»
После этого полковник интересуется у этого дяди – «А ты чем порешь?» На что Полуехтов деловито отвечает - «Ремнем... самое лучшее... Ну, так вот... на чем я остановился? Прежде, бывало, сидишь в кресле, глядишь на сцену и чувствуешь! Сердце твое работает, кипит! Ты слышишь гуманные слова, видишь гуманные поступки...»
Да… Умеет Чехов обозначить варварство среди интеллигентных с виду людей! Деловито, без особых сантиментов, между разговором о театре и глубоких чувствах, вызываемых искусством, эти два питекантропа не замечают дикости происходящего… Подумаешь, мальчишку выпорол?! Зато как тонко он способен прочувствовать прекрасное – «…видишь, одним словом, прекрасное и веришь ли?.. я плакал! Бывало, сижу и плачу, как дурак. "Чего ты, Петя, плачешь?" - спрашивает, бывало, жена. А я и сам не знаю, отчего я плачу... На меня, вообще говоря, сцена действует воспитывающе... Да, откровенно говоря, кого не трогает искусство? Кого оно не облагороживает? Кому как не искусству мы обязаны присутствием в нас высоких чувств, каких не знают дикари, не знали наши предки! У меня вот слезы на глазах... Это хорошие слезы, и не стыжусь я их! Выпьем брат! Да процветают искусства и гуманность!» Такой сентиментальный дикарь! А другой дикарь ему отвечает – «Выпьем... Дай бог, чтоб наши дети так умели чувствовать, как мы... чувствуем.
Приятели выпили и заговорили о Шекспире».
Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 346