Цитаты из книги Молот ведьм

Да и суммы заключенных с Дианой контрактов косвенно подтверждали, что она имеет дело с серьезными людьми. Нет, рисковать потерей такого клиента было нельзя. Нужна невинная десятилетняя девочка — будет девочка. К счастью, и тут технический прогресс мог помочь как нельзя лучше. Как, например, всего лет тридцать назад Диане пришлось бы решать такую задачу? Колесить по дворам и предлагать маленьким девочкам сесть к ней в машину, заманивая конфетами или котенком, вызывать подозрения, рисковать, шарахаться от родителей и милиции. С другой стороны, лет тридцать назад у нее не появилось бы в этом нужды: достижения цивилизации еще не сделали в то время возможным каждому, кто готов платить деньги, наслаждаться просмотром видео с настоящими изнасилованиями и убийствами малолетних, причем делать это без всякого риска, не выходя из уютного дома, и не пряча потом кинопленку куда-нибудь в сейф за картиной. В этом и заключается великий смысл прогресса: дать человеку все, что он только ни пожелает, пусть даже желания как правило сводятся к удовлетворению похоти и, временами, тщеславия.

Издательство, отвергнувшее мою «Апологию Средневековья» с загадочной формулировкой «не формат», проводит в центральном магазине сети «Литерофаг» встречу с некоей Викторией Камской, отрекомендованной как «социальный психолог, автор программ по личностному росту, и писательница, известная своими бестселлерами «Игра по твоим правилам», «Рецепты чужого несчастья» и «Будешь счастливой!». В рамках встречи была обещана презентация нового масштабного творения госпожи Камской «Эра Иштар». Надо полагать, что все перечисленное для нынешнего издательского рынка как раз и есть тот самый «формат».

Что делать, если видишь Зло, которое никто не замечает и не хочет замечать, ибо Зло стало нормой? Если, подобно несчастному Алонсо Кихано, видишь гибельных великанов там, где все видят лишь привычные глазу мельницы? Если не можешь обратиться к властям, чей первейший долг защищать общество от преступлений, но которые бездействуют перед лицом самых ужасающих из всех мыслимых злодеяний? Выход тут только один: самому стать преступником, палачом, монстром в глазах смертельно больного общества, чьи гнойные раны вскрываешь, прижигая очищающим пламенем, чьи чумные бубоны срезаешь с болью и кровью, сжимая в руке вместо скальпеля окровавленный меч. Апостол Павел говорил: «мудрость мира сего есть безумие перед Богом». И так же точно высшая мудрость — безумие в глазах нынешнего века, а подвиг — преступление.

— Ну пусть вы правы. Вот, я согласна: христианская религия во многом помогла формированию искусства и культуры. И что? Всё течёт, всё меняется; мы можем признать, что религия благотворно повлияла на развитие человечества в какой-то определённый исторический период, но мир изменился. Мы же не ездим на машинах с паровым двигателем только потому, что они сыграли большую роль в зарождении автомобильного транспорта. Исторический процесс непрерывен, каждый его элемент хорош в своё время и на своём месте. Что такого важного для современного человека может дать учение, основанное на сомнительного происхождениях записях полуграмотных ближневосточных рыбаков, крестьян, сборщиков налогов и примкнувшего к ним по случайности образованного римлянина? В чём ценность этого атавизма прошлых веков? — В различении добра и зла, — ответил мужчина. — Вот как? Виктория встала и вышла из-за стола. В лучах прожекторов её костюм и волосы сияли золотом. Мужчина в чёрном пальто шагнул ей навстречу, и теперь они смотрели друг на друга почти в упор, он снизу, она сверху. — Для того, чтобы понять, где добро, а где зло, мне не нужно читать невнятные тексты тысячелетней давности, бормотать слова на мёртвом языке при коптящихся свечах и биться головой об пол, — заявила она. — Например, болезнь. Что это, по-вашему? Добро или зло? — Болезнь может быть и во благо, — ответил мужчина. — Если через неё человек придёт к познанию Бога — это добро. — Вот! — торжествующе произнесла Виктория. — В этом вся суть религиозного понимания бинарных оппозиций. Исходя из этой логики, добром может быть так же нищета, страдания, голод и смерть, так? — Несомненно. Виктория обвела взглядом аудиторию. — Дорогие друзья, я прошу поднять руку тех, кто хочет быть больным, бедным и голодным! Раздался лёгкий смех. Ни одна рука не поднялась. — Простите, я не точно выразилась, — Виктория саркастически усмехнулась. — Прошу поднять руку тех, кто хочет быть больным, бедным и голодным, чтобы прийти к Богу! Смех усилился. На блестящем черепе мужчины выступил пот.

Возможно, паб не лучшее место для серьёзных раздумий, а виски — не самый надёжный помощник в решении сложных задач. Возможно. Но совершенно точно, что именно паб остаётся оплотом спокойствия и стабильности, когда всё вокруг норовит встать с ног на голову, когда тектонические плиты реальности начинают со скрежетом двигаться, сотрясая окружающий мир и вызывая извержения спящих вулканов — да и просто когда день вдруг становится паршивее, чем обычно, или в желудке покойника обнаруживается две сотни неведомо как попавших туда булавок. Никакому апокалипсису не нарушить здешнего размеренного, медитативного порядка, не возмутить пропитанного алкогольными парами уюта. Несмотря ни на что, полуночные пьяницы чинно соберутся на свою ежевечернюю мессу у алтаря барной стойки перед иконостасом зеркальных полок, откуда в янтарном сиянии взирают на них лики местных святых: Джон Джеймессон, Джек Дэниэл, Джим Бим, Александр Дьюар, Уильям Лоусон... Всё так же будут негромко звучать голоса, словно бубнящие нестройные молитвы, и бармен предложит жаждущим животворящую кровь солода и ячменя, растворенную в кристальной воде далёких родичей Иордана. И если вечного блаженства всё это не сулило, то подарить земное блаженство временного забытья вполне было в состоянии.

Они проехали ещё немного и припарковались рядом с двумя невысокими будками проходной. За железными воротами и оградой виднелось жёлтое старое здание в четыре этажа, с решётками почти на всех окнах. Напротив ворот за небольшим асфальтированным двориком располагался неприветливый вход под треугольным стальным козырьком. — Ты знаешь, что здесь раньше было? — спросила Алина. — Нет, — ответил Чекан. — Наверное, дворец чей-то. Или тюрьма. Алина улыбнулась. — С восемнадцатого века — острог для каторжников. А с середины девятнадцатого — больница для душевнобольных. В то время сюда помещали, в том числе, за оставление детей, проституцию, развратную жизнь, неповиновение родителям и дерзкое обращение с мужем — это для женщин. А для мужчин — за неуплату налогов и упорное пьянство. — На таких основаниях сегодня здесь оказался бы весь город, — прокомментировал Чекан.