– Скажи «лук».

Я:

– Лук.

Он:

– По лбу стук! – и щелкает меня по лбу.

И вот, когда старик говорит: «Чем отличается педагог от педофила?» – я благоразумно не спрашиваю, кто такой педофил. Только жду, чтобы заржать, когда папка скажет: «Педофил любит детишек по-настоящему!»

– Две бабы у забора, одна приклеена, другая пришита. Что с ними делать?

Тут же громко – даже чересчур громко, наверное, для больницы – отвечаю:

– Одну ОТОДРАТЬ, вторую ОТПОРОТЬ!

– Маленькое, белое, кровь сосет. Что это?

Говорю:

– Что?

– Тампон! – заливаясь смехом, отвечает папка.

Думаю: хрен с тобой – и сам начинаю ржать.

Хочешь зарезать шутку – попроси объяснить ее.

Череп у меня ломится от обилия шуток, которых мне не забыть; они там, словно опухоль размером с грейпфрут.

Я ведь, когда смеялся над его шутками – пусть и неискренне, – говорил таким образом «люблю тебя, папа!».

Он теперь лыс, как колено.