Женщина в депрессии далее вставила в плодотворную беседу с психотерапевтом, как она позже рассказывала отобранным элитным участницам «ядра» Системы Поддержки после смерти психотерапевта, что ее (т. е. женщины в депрессии) обиды по поводу цены терапевтических отношений в 1080 долларов/месяц были, по сути, не столько из-за дороговизны — такую цену, свободно признала она, она может себе позволить — сколько из-за унизительной идеи платить за искусственные одностороннюю дружбу и исполнение нарциссических фантазий, а потом горько рассмеялась (т. е. женщина в депрессии горько рассмеялась во время оригинальной вставки в беседу с психотерапевтом), чтобы показать, что в своем условии, что спорной была не сама трата, но «принцип», слышала и признавала ненамеренный отголосок холодных, щепетильных, эмоционально недоразвитых родителей. На самом деле ей казалось — как женщина в депрессии позже призналась поддерживающим другим, что созналась сочувствующему психотерапевту — что как будто эти 90 долларов в час были почти каким-то выкупом или «деньгами за крышу», дающим женщине в депрессии освобождение от обжигающего внутреннего стыда и разочарования из-за звонков отдаленным бывшим подругам, которых она, блин, уже годами не видела и с которыми у нее уже не было законного права считаться подругами, и необходимости звонить без спросу по ночам и вторгаться в их функциональные и в блаженном неведении радостные, хотя, может, и в чем-то неглубокие, жизни, и бесстыдно опираться на них и постоянно связываться и пытаться артикулировать суть ужасной и непрекращающейся боли депрессии, даже когда именно эти боль и отчаяние и одиночество делали ее, как она знала, слишком эмоционально изголодавшейся и нуждающейся и зацикленной на себе, чтобы дальнегородние подруги могли по-настоящему Быть С ней для связи и деления и опирания в ответ, т. е. у нее (т. е. женщины в депрессии) были презренные жадность и нарциссическая всенуждаемость, о которых только идиот бы подумал, что участницы так называемой «Системы Поддержки» не заметили их с легкостью и совершенно не отвратились, и оставались на связи только из неприкрашенного и наибстрактнейшего милосердия, при этом постоянно закатывая глаза и корча гримасы и глядя на часы и желая, что телефонный разговор наконец закончился или чтобы она (т. е. жалкая и нуждающаяся женщина в депрессии на той стороне трубки) названивала кому угодно, только не ей (т. е. скучающей, отвращенной, закатывающей глаза якобы «подруге»), или чтобы ее никогда в прошлом не отправляли жить в одну комнату с женщиной в депрессии, или даже никогда не отправляли учиться в ту самую школу-интернат, или даже чтобы женщина в депрессии никогда не родилась и не существовала, так что все это было совершенно, невыносимо жалко и унизительно, «если сказать по правде», если психотерапевту так хотелось «совершенно честное признание без цензуры», которое, по ее заверениям, «[ей] всегда так хотелось», что, как женщина в депрессии позже созналась Системе Поддержки, она с насмешкой прошипела в лицо психотерапевту, тогда как ее лицо (т. е. лицо женщины в депрессии во время плодотворного, но все более гадкого и унизительного терапевтического сеанса на третьем году) изображало то, что она себе представляла гротескной смесью ярости и жалости к себе и полнейшего унижения. Из-за яркой визуализации своего лица в ярости женщина в депрессии начала в этот момент под конец сеанса совершенно серьезно всхлипывать, хныкать, шмыгать и сопеть, как она позже поделилась с доверенными подругами. Потому что нет, если психотерапевт действительно хотела правды, всей сокровенной правды под защитными злостью и стыдом, поделилась женщина в депрессии, почти свернувшись в позу эмбриона под часами в виде солнца, всхлипывая, но сделав сознательный выбор не вытирать глаза или даже нос, то женщина в депрессии — и ее гнетет эта несправедливость — чувствовала себя в состоянии — даже здесь, на сеансе, с доверенной и сочувствующей психотерапевтом — чувствовала себя в состоянии поделиться только болезненными обстоятельствами и историческими прозрениями касательно депрессии и ее этиологии и текстуры и множества симптомов, но не могла по-настоящему общаться и артикулировать и выразить саму непрерывную агонию депрессии, агонию, что была первостепенной и невыносимой реалией каждой минуты ее жизни — т. е. не способна поделиться тем, как она себя ежедневно чувствовала из-за депрессии, истерически рыдала она, беспрестанно колотя по замшевым подлокотникам кресла — или связаться и общаться и выразить кому-нибудь, кто мог не только выслушать и понять и позаботиться, но мог и почувствовал бы ее с ней (т. е. почувствовал то, что чувствовала женщина в депрессии). Женщина в депрессии созналась психотерапевту, что по-настоящему фантазировала о- и ей по-настоящему катастрофически не- хватало способности как-то по-настоящему буквально «поделиться» ею (т. е. непрестанной пыткой хронической депрессии). Она сказала, что депрессия ей кажется такой центральной и неотделимой от сущности, от того, кем она была как человек, что неспособность поделиться внутренним ощущением депрессии или даже описать, что это, было как, например, чувствовать отчаянную, на грани жизни и смерти, нужду описать солнце в небесах и все же мочь или иметь разрешение показывать только на тени на земле. Она так устала показывать на тени, всхлипнула она. Потом она (т. е. женщина в депрессии) тут же замолчала и горько рассмеялась над собой и извинилась перед психотерапевтом за применение такой витиевато мелодраматической и полной жалости к себе аналогией. Всем этим позже женщина в депрессии поделилась с Системой Поддержки, пересказывая в мельчайших деталях и иногда несколько раз за вечер во время процесса скорби после смерти психотерапевта от гомеопатического кофеинизма, включая ее (т. е. женщины в депрессии) реминисценцию о том, что реакция психотерапевта в виде сочувствующего и неосуждающего внимания на все, что, наконец, открыла и излила и прошипела и выплюнула и проныла и прохныкала женщина в депрессии во время травматического плодотворного прорыва на сеансе, было таким внушительным и бескомпромиссным, что она (т. е. психотерапевт) даже моргала куда меньше, чем любой непрофессиональный слушатель, с которыми когда-либо делилась женщина в депрессии лицом к лицу.
5 понравилось
